Когда я поняла, что Анечка заманила меня в закрытую на ремонт часть здания и заперла там, рабочий день подошел к концу, и большинство работников разошлись. Камер видеонаблюдения в этом крыле не было, строители ушли еще днем, а комната охраны находилась в противоположном крыле — то есть орать бесполезно.
Все бы ничего, только как раз накануне, в уже весенней Москве неожиданно выпал снег, и по ночам вновь стало так же холодно, как в начале марта.
Я была одета в легкую офисную блузку, юбку, капроновые колготки и легкие лодочки на небольшом каблуке. Так что замерзла я еще до того, как догадалась о коварстве Анечки.
Вообще-то мы считались подругами. Еще с института. Но о том, что она меня ненавидит узнала только сейчас.
Хотя звоночки были и раньше. Вспомнить хотя, как она на меня посмотрела, как я устроилась на работу в ту же редакцию, что и она. Нас обеих с разницей в неделю порекомендовала наша общая знакомая. То была не радость друга, — в ее глазах читалась злость: «Опять ты!»
Вечером того же дня, когда мы вместе шли к метро, она сказала:
— Ты не должна была соглашаться на эту работу.
— Почему? — у меня и выхода особо не было. После получения диплома я почти год сидела дома, перебиваясь случайными подработками. Как я могла отказаться от работы по специальности?
— Потому что здесь уже работаю я.
Правда в том, что несмотря на нашу дружбу, Анечка отчаянно мне завидовала, а я чувствовала это на уровне подсознания и старалась не выпячивать свои успехи, но она звериным чутьем угадывала, когда у меня что-то получалось, начинала вынюхивать, выспрашивать, пока не выясняла все подробности, чтобы начать смеяться над моей победой. Не явно, а исподтишка, намеками, околотками, пока я не начинала верить, что мое достижение если не случайность, то уж точно не заслуженная награда или вовсе не стоит внимания.
Точно так же она в первый момент отреагировала на мое повышение. На должность редактора мы, когда устраивались на работу, претендовали обе, но впахивала с восьми до восьми только я. Анечка вечно опаздывала, уходила раньше: то у нее театр, то курсы вождения, то французский.
— Подумаешь, — пожимала она плечами, когда я ее предупреждала: начальство не очень-то довольно тем, что она регулярно отпрашивается, — я талантливая и презентабельная.
Наглости добавить «не то, что ты» у нее не хватало, но и мы и так обе понимали, что она имеет ввиду. И, главное, я ведь думала, что она права. Что мне с моим дешевым внешним видом серой мыши ничего хорошего не светит. Новость о повышении застала меня врасплох.
Шеф спросил главного редактора, кого он видит, своим помощником, и тот, не раздумывая ответил:
— Конечно, Лизу.
То есть меня.
Я сразу тогда на Анечку посмотрела. Надо ей должное отдать — лицо невозмутимое она сохранить смогла. А потом небрежно сказала:
— Да кому это издательство нужно. Я уже месяц хочу на собеседования. Меня почти в крупную компанию взяли. Потому что я талантливая и презентабельная.
Только сегодня я узнала, что Анечка соврала. Никуда ее не взяли. Но не это ее бесило. Ее трясло от ярости, что опять, как и раньше, предпочли меня.
Пока я колотила в запертую дверь, тщетно пытаясь согреться, она сидела с другой стороны и слушала мои крики. И лишь, когда я, обессилив, замолчала, она сказала.
— Если бы я была на твоем месте, я бы отказалась от этой должности. Я первая пришла в редакцию. У меня есть преимущество. Ты меня подсидела. Ты должна поступить по совести.
У меня зуб на зуб не попадал, но я собралась и спросила.
-А если бы первая пришла я. Ты бы уступила?
Анечка не стала отвечать на этот вопрос. И так все очевидно.
- Так не уступишь?
На этот раз промолчала я. Просто уже говорить не могла от холода.
-Ну и замерзай тогда, - хохотнула Анечка. Последнее, что я слышала при жизни был цокот ее каблуков.
А первое, что я услышала, когда очнулась от своих фантазий, был вопрос нашего главного.
-Ну что, Лиза, поздравляю. Иди оформляй перевод на должность моего помощника.
Я посмотрела на Анечку. Та делала вид, что происходящее ее совсем не волнует.
-Спасибо… иду!