Женя выкинула городской телефон на помойку в тот день, когда прочитала в соцсетях пост брата о том, что родители подарили ему красный диплом.
Он написал об этом сам. Выложил фото с выпускного: мантия, конфедератка, папа и мама по бокам, а в руках — корочка. «Спасибо моим старикам, — гласила подпись, — вы сделали это. Без вас я бы не справился».
Последнее было правдой. Без них он бы не справился. Он вообще никогда и ни с чем не справлялся сам. За него договаривались, платили, решали и подстилали соломку с самого детства.
Женя смотрела на фото, и в горле у неё рос ком, похожий на бетонный шарик. Потому что три года назад, когда она сама попросила оплатить ей последний курс медицинского, папа сказал: «У нас нет денег, дочь. Ты взрослая. Иди работай».
Она ушла из института на четвёртом курсе. Устроилась ночной сиделкой. Днём — на полставки в регистратуру. Вечером — мыла полы в частной клинике. Три года она откладывала каждую копейку, чтобы восстановиться и доучиться. Три года она не покупала себе колготок, варила суп из одной куриной спинки и штопала старый пуховик, пока из него не полезли перья.
А в это время папа оплачивал Гошину учёбу. Гоша дважды вылетал из универа. Гоша менял факультеты, как перчатки. Гоша «искал себя» на Бали, в Питере, на диване у родителей. И всё это — за их счёт. За тот самый счёт, которого «не было» для дочери.
Женя не завидовала. Она просто очень устала.
Мама позвонила в воскресенье. Как обычно, по графику. Спросила, как дела, как здоровье, как погода. А потом, будто невзначай:
— Жень, ты бы позвонила Гошеньке, поздравила. Он же брат тебе. Мы ему такой праздник устроили, такой банкет! Папа даже кредит взял, чтобы ресторан оплатить. Но он не жалеет. Гоша у нас теперь специалист.
— Мам, — сказала Женя тихо, — а когда я просила на учёбу, вы сказали, что денег нет.
В трубке повисла пауза. Затем мама заговорила — быстро, суетливо, как будто смахивала крошки со стола:
— Ну, Женечка, ну это же другое. Ты у нас девочка сильная. Ты всегда сама справлялась. А Гоша… ему надо помогать. У него характер тонкий.
Женя положила трубку. Не бросила — аккуратно положила на рычаг, как укладывают в землю то, что больше не дышит. Потом отсоединила провод, смотала и вынесла аппарат на помойку.
Прошло два года.
Женя восстановилась. Окончила медицинский. Получила диплом с отличием — без чьей-либо помощи. Её взяли ординатором в хорошую больницу. Она сняла квартиру поближе к работе, купила себе нормальное пальто и научилась не вздрагивать, когда звонит телефон.
О родителях она знала мало. Мама иногда писала в мессенджер — коротко, без подробностей, с неизменным «как дела». Женя отвечала «нормально» и больше ничего не добавляла.
Брат пропал с радаров. Говорили, что красный диплом ему не помог, что он снова сидит у родителей, играет в приставку и жалуется на жизнь. Но это были слухи, а Женя слухам не верила. Она верила только историям болезни и показаниям приборов.
Однажды вечером, когда она заполняла карты после обхода, в ординаторскую заглянула медсестра.
— Там это, Жень Витальна, к вам посетитель. Мужчина. Говорит — вы его вызывали.
— Я никого не вызывала.
— Ну, он настаивает. Сказал, по фамилии.
Женя отложила ручку и вышла в коридор.
У стены стоял Гоша.
Он сильно похудел. Одет был в старый отцовский пуховик, из которого торчали нитки. Под глазами — тени. От него пахло потом и чем-то кислым. Он смотрел на неё исподлобья, как побитая собака, которая не знает, дадут ей пинка или кусок хлеба.
— Здравствуй, Жень.
Она не ответила. Просто смотрела.
— Я это… — он замялся. — Папа умер. Полгода назад. А мама… у неё сахар, давление, ты же знаешь. И денег нет. Вообще. После папиных кредитов ничего не осталось. Квартиру за долги забрали. Мы с мамой у тёти Любы в однушке ютимся. Я хотел попросить…
Он запнулся и вдруг заплакал. Не как взрослый мужик — скупо, сурово, — а как ребёнок, у которого отняли игрушку. Размазывая слёзы по щекам, шмыгая носом.
— Жень, я понимаю, что мы перед тобой виноваты. Папа, может, и мама тоже. Но я-то что? Я просто учился. Я же ничего не решал. А сейчас нам совсем хана. Ты же сестра. Ты же должна…
— Я должна? — переспросила Женя. Голос у неё был спокойный, почти ласковый. Такой голос бывает у врачей перед тем, как сообщить неизлечимый диагноз.
Гоша сглотнул.
— Ну… помочь. По-родственному. У тебя же работа, деньги, всё хорошо. А мы с мамой совсем на мели.
Женя помолчала. Потом достала из кармана халата ключи от квартиры, посмотрела на них, словно взвешивая. И сказала:
— Знаешь, Гош, когда я попросила оплатить мне учёбу, папа сказал, что я сильная и справлюсь сама. А ты, получается, слабый. Слабый мальчик с тонким характером. Так вот, я не могу тебе помочь.
— Почему? — он растерянно моргнул.
— Потому что это сделает тебя ещё слабее, — она наклонила голову к плечу, как когда-то делал отец. — А я хочу, чтобы ты наконец стал сильным. Иди работай.
— Но у меня диплом красный! — выкрикнул он ей в спину.
— Это папин диплом, — ответила Женя, не оборачиваясь. — А твой — ещё впереди. Если повезёт.
Она зашла в ординаторскую и закрыла дверь. Села за стол. Дрожащей рукой взяла ручку. Заполнила одну карту, вторую. А потом закрыла лицо ладонями и долго сидела так, не шевелясь.
Ей не было жалко Гошу. Ей не было жалко мать. Ей было жалко ту девочку, которая когда-то варила суп из одной куриной спинки и верила, что папа просто не может помочь.
Теперь она знала: он мог. Он просто не хотел.
И с этим знанием надо было как-то жить дальше.