Лариса нашла договор дарения, когда полезла под тумбочку за укатившимся флаконом валерьянки.
Флакон был нужен свекрови. Серафима Петровна лежала в своей спальне, прижимая ладонь к сердцу, и жалобно просила капель. Лариса металась по квартире, как и последние пять лет: принести, подать, отвезти, оплатить. Она наклонилась, провела рукой под тумбочкой и вытащила не только пыльный пузырёк, но и плотный конверт.
Она не собиралась его открывать. Но из уголка торчал лист с печатью нотариуса.
Договор дарения. Трёхкомнатная квартира Серафимы Петровны, та самая, где Лариса сейчас стояла на коленях, была подарена Веронике. Единственной дочери. Месяц назад.
Лариса медленно поднялась. В голове не было ни ярости, ни слёз. Только вакуум. Она знала, что свекровь обожает Веронику — красивую, успешную, живущую в столице. Но квартира… Им с Антоном эта квартира даже не обещалась вслух, но подразумевалась сама собой. Кто, если не они? Кто ремонтировал протекающие краны, менял проводку, возил Серафиму Петровну по врачам, брал кредит на её операцию? Не Вероника, которая за пять лет навестила мать всего дважды, оба раза проездом в Париж и с пустыми руками.
Лариса открыла конверт дальше. Там лежали квитанции. Переводы. Суммы — точь-в-точь те, что они с Антоном отдавали свекрови в последние годы. «На лекарства», «на дорогой кардиолог», «на оплату ЖКХ, а то отключат». Эти деньги уходили не на аптеку. Они оседали на счету Вероники. Последний перевод — триста тысяч, взятые в кредит на операцию по замене сустава. На самом деле операция была сделана по квоте, а их деньги подарили столичной дочери на первый взнос за ипотеку.
Лариса стояла и смотрела на цифры. Вспомнила, как полгода назад Серафима Петровна плакала на кухне, рассказывая, что врачи обнаружили некроз, что без операции она сляжет, что квота есть, но импланты — оплачивать самим. Лариса с Антоном тогда ночь не спали. Решили брать кредит. Отказ от отпуска, от новой зимней обуви, от всего, на что копили. И всё это Веронике.
Дверь хлопнула. Вернулся Антон. Лариса молча протянула ему конверт.
Он прочёл. Лицо закаменело.
— Мама, — позвал он тихо.
Серафима Петровна вышла из спальни в халате, увидела конверт в руках сына и всё поняла. Без единого вопроса.
— Ты её знаешь, — сказал Антон не спрашивая. — Веронику. Ты отдала ей все наши деньги. И квартиру.
— Она моя дочь, — свекровь поджала губы. — Имею право. У неё ипотека, муж непутёвый. А вы справитесь.
— Мы справимся? — переспросила Лариса. — Мы взяли кредит на вашу операцию. Мы не ездили в отпуск три года.
— Господи, Лариса, перестань. Вероника вас моложе, у неё жизнь только начинается. А у вас всё уже устоялось.
В комнате повисла тишина. Лариса смотрела на свекровь и не узнавала. Всё, что казалось старческой слабостью, оказалось холодным расчётом.
— Мы уходим, — сказал Антон. — Завтра я пришлю грузчиков за нашими вещами.
Серафима Петровна всплеснула руками, заплакала, запричитала, что её бросают одну. Но Лариса уже шла в прихожую. На тумбочке стояла баночка с валерьянкой. Та самая. Лариса взяла её, повертела и положила обратно.
— Вам позвонить Веронике? — спросила она на прощание. — Пусть прилетает из Москвы, ухаживает. Квартира теперь её.
Дверь закрылась.
Прошло две недели. Они съехали на съёмную квартиру. Сыну-студенту объяснили кратко: бабушка решила жить с тётей, когда та приедет. Антон молчал целыми днями, а Лариса по вечерам смотрела в потолок и думала о том, сколько ещё лет им платить кредит за чужой подарок.
Серафима Петровна звонила каждый день. Сначала жалобно, потом требовательно. Лариса не отвечала. Антон раз ответил, и мать попросила оплатить коммуналку, а то «свет отключат, я же больная».
Лариса взяла у мужа трубку.
— Серафима Петровна, — сказала она ровно. — Деньги на свет пусть вам Вероника переведёт. Из тех трёхсот тысяч, что вы ей подарили. Всего доброго.
Она отключила телефон и положила его на стол. Руки не дрожали. Внутри было тихо и пусто — так пусто, что наконец-то появилось место для собственной жизни.
Назавтра она купила себе зимние сапоги. Не дорогие, обычные. Но впервые за долгое время — себе первой, а не свекрови.