Нина перестала заводить опару в тот день, когда нашла дарственную на их общий дом, оформленную на чужое имя.
До этого дрожжи для куличей подходили у неё на кухне ровно тридцать лет. Каждую субботу, без пропусков. Муж, Семён, говорил: «Твой хлеб — единственное, ради чего из тебя ещё можно терпеть остальное». Она принимала это за шутку. Он не шутил.
Семён Семёнович был из тех мужчин, что не работают руками, потому что «работают головой». Его голова, по его же словам, вела сразу три бизнеса, хотя Нина, главный бухгалтер местного завода, уже не первый год подозревала, что из трёх бизнесов реально дышит только один — её зарплата.
На людях Семён блистал. Он носил подтяжки на выпуклом животе, читал наизусть Бродского и всегда держал в портмоне несколько визиток с золотым тиснением. Нину он называл «моя гавань» и, когда бывал в настроении, целовал ей руку. В остальное время — не замечал. Или морщился, если котлеты были недостаточно горячими.
Дом они строили десять лет. Участок достался от Нининой бабушки, а кирпич, утеплитель, окна, крышу — всё оплачивала она, премиями, ночными сменами, отложенными отпусками. Семён говорил: «Ты — моя опора. Я без тебя — ноль». И Нина таяла. Ей нравилась роль музы, спонсора и бухгалтера. Лишь бы он был рядом.
Два месяца назад Семён заговорил о рефинансировании. Дескать, нужно переоформить дом на юрлицо, чтобы снизить налоги. Принёс кипу бумаг. Нина, разбитая после квартального отчёта, подписала не глядя. Она верила мужу, как верят закону всемирного тяготения.
А вчера в ящике для счетов, под кипой старых квитанций за газ, она нашла копию договора дарения. Их дом, их гнёздышко с камином и жёлтой кухней, был подарен гражданке Ариадне Викторовне Кошкиной. Дата — через три дня после её подписи. Оценка указана не была. Как будто Семён подарил чужой женщине не просто стены, а целую жизнь.
Никто не знал, где Нина разыскала адрес этой Кошкиной. Но в субботу утром, в то самое время, когда обычно подходила опара, она стояла перед дверью квартиры в новом элитном доме.
Дверь открыла девушка лет двадцати трёх. В шёлковом халате, сонная, с чашкой свежесваренного кофе. За ней, в глубине прихожей, Нина заметила мужские тапки сорок пятого размера. Точно такие же, какие она дарила мужу на прошлый Новый год.
— Вы за Семёном Семёновичем? — лениво спросила девица. — Он ещё спит.
Нина не закричала. Она прошла в квартиру. Семён, в пижаме, с растрёпанными волосами, выбежал из спальни и замер, как кролик перед удавом.
— Нина, это не то, что ты думаешь...
— Я думаю, что это дом, — перебила она. — Дом моей бабушки, который ты подарил ей. — Нина кивнула на девицу. — Ты оформил его на неё? И сколько тебе лет, простите?
Девица закатила глаза.
— Не мои проблемы, что вы там себе напридумывали. Документы в порядке.
— В порядке? — Нина улыбнулась. Это была страшная, спокойная улыбка человека, которому больше нечего терять. — Семён, ты помнишь, что участок — моя собственность, полученная по наследству до брака? Ты не имел права дарить дом отдельно от земли. Я подам в суд на оспаривание сделки. А заодно — на мошенничество за подделку моей подписи на дарственной.
Семён побледнел.
— Нина, мы же семья...
— Мы были семьёй. Я пекла тебе хлеб. А ты скормил его своей крысе. — Она посмотрела на Ариадну. — Удачи тебе с ним. Он «работает головой».
Нина повернулась и ушла. За дверью она услышала звон разбитой чашки и визгливый голос девицы: «Ты сказал, что это твоя тётка!».
Месяц спустя Нина подала на развод. Суд признал сделку недействительной, дом вернулся к ней. Ариадна исчезла, как только выяснилось, что богатого папика не существует. Семён пытался звонить, присылал цветы, стоял под дверью. Один раз Нина открыла.
Он стоял — мятый, старый, без подтяжек. Прощения не просил, только спросил:
— Ты испечёшь мне хлеба?
Нина посмотрела на него молча. Потом взяла с полки пригоршню сухих дрожжей и высыпала в мусорное ведро.
— Этот хлеб больше не твоя еда, Сеня. И я — больше не твоя гавань.
Дверь закрылась. В доме пахло свежей штукатуркой и новой жизнью.