Был такой анекдот в советских кулуарах — не анекдот даже, а быль. Старый большевик пришёл на биржу труда. Безработный. Чиновник взял анкету, начал заполнять. Дошёл до графы «последнее место работы» — и замер.
«Нарком почт и телеграфов СССР».
Чиновник не нашёлся, что ответить. Куда надо — доложили. А куда надо — сослали. В Армению.
Это не выдуманная история. Это судьба Ивана Смирнова. Одного из девяти.
Есть в истории советского государства одна любопытная закономерность, которую не принято было обсуждать вслух. Должность народного комиссара связи — поначалу почт и телеграфов — обладала странным свойством. Почти все, кто её занимал, рано или поздно оказывались либо расстреляны, либо арестованы, либо выброшены из системы с такой силой, что больше не поднимались.
Не потому что связисты были особенно опасны. А потому что кресло стояло слишком близко к власти — и слишком на виду.
Всё началось в октябре 1917 года. Ленин, готовя переворот, написал в своих «Советах постороннего»: захватить телефон, телеграф — непременно, ценой каких угодно потерь. Это был не просто военный совет. Это было понимание того, кто владеет связью — тот владеет всем.
В ночь с 24 на 25 октября вооружённые отряды выполнили приказ. К утру телеграф, почтамт и телефонная станция Петрограда перешли в руки восставших. На следующий день, 26 октября 1917 года, был образован народный комиссариат почт и телеграфов.
И сразу встал вопрос: кто сядет в это кресло?
Первым стал Николай Глебов-Авилов. О нём известно немного — родился в Калуге, примкнул к революционному движению, оказался в нужное время в нужном месте. Но уже в декабре большевики заключили коалицию с левыми эсерами и поделили наркомовские портфели. Ведомство Глебова ушло эсерам. Сам он отправился заниматься профсоюзами, потом работал в советском полпредстве в Италии.
Казалось бы — отделался легко.
В 1932 году он стал первым генеральным директором «Ростсельмаша» — огромного завода, гордости советской индустриализации. Но в сентябре 1936 года его арестовали. Обвинение — террористическая деятельность. В марте 1937 года расстреляли. Реабилитировали в 1956-м.
Сменивший его эсер Прошьян продержался ещё меньше. В марте 1918 года, когда был подписан Брестский мир, он вместе с другими эсерами вышел из состава правительства в знак протеста. Участвовал в июльском восстании 1918 года — том самом, которое большевики назвали мятежом. В декабре того же года скончался от тифа.
Это был единственный из наркомов, кого не расстреляли.
Третий — Вадим Подбельский — прославился как организатор жесточайшей цензуры. Параллельно участвовал в подавлении восстаний в Ярославской и Тамбовской губерниях. Карьера шла в гору. Но в феврале 1920 года, во время субботника, он повредил ногу ржавым гвоздём. Началось заражение крови. Спасти не удалось.
Он стал единственным, кого убил не режим — а гвоздь.
После него обязанности наркома временно исполнял Артемий Любович — профессиональный телеграфист с восемнадцатилетним стажем, один из немногих людей в этом ведомстве, который по-настоящему понимал, чем руководит. Он исполнял обязанности дважды — в 1920 году и снова в 1927–1928-м, оба раза оставаясь в тени более высоких назначенцев. Потом работал на Дальнем Востоке, организовывал почту и телеграф. Дослужился до заместителя председателя Совета народных комиссаров Белорусской ССР.
Арестован в июле 1937 года. Расстрелян в июне 1938-го. Реабилитирован в 1956-м.
Валериан Довгалевский занимал пост наркома с 1921 по 1923 год — пока существовал республиканский наркомат. Потом стал дипломатом: Швеция, Япония, Франция. Был членом не только партии большевиков, но и Французской социалистической партии — редкий случай двойного политического гражданства в те годы. Скончался в 1934 году от рака. Урна с его прахом замурована в Кремлёвской стене.
Ему повезло — он умер своей смертью и до большого террора.
Иван Смирнов — тот самый, с биржи труда — возглавил первый союзный наркомат в 1923 году. Из «старых большевиков», крестьянский сын из Рязанской губернии. Конфликтовал с Лениным. Потом со Сталиным. В ноябре 1927 года его исключили из партии и сняли с должности.
Дальше — та самая биржа. Анкета. Ступор чиновника.
Ссылка в Армению. Потом — покаяние, возвращение, назначение на скромную должность в наркомат тяжёлой промышленности. Потом — снова оппозиция. В 1933 году арест. Пять лет лагерей. Из лагеря он не вышел: в 1936 году его включили в дело «антисоветского объединённого троцкистско-зиновьевского центра». В августе 1936 года расстреляли. Реабилитировали в 1988-м — через полвека.
Следующим был Николай Антипов. Бывший чекист, возглавлявший когда-то Петроградское ЧК. Управлял наркоматом с 1928 по 1931 год, затем был повышен до заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР.
Казалось — вот человек, которого система защитит.
В 1937 году его арестовали. Говорили, что он давал показания на многих бывших сослуживцев — именно поэтому его продержали на Лубянке целый год, выбирая всё возможное. Расстреляли в июле 1938-го. Реабилитировали в 1956-м.
В 1931 году в кресло наркома сел Алексей Рыков. Человек с совершенно другим масштабом. После смерти Ленина именно он возглавил Совет народных комиссаров — фактически, второй человек в государстве. В народе его именем называли водку: тридцатиградусную «рыковку». Но к концу 1920-х он вместе с Бухариным оказался в опале как представитель «правого уклона».
В марте 1931 года Рыкова направили руководить наркоматом связи. Почти как насмешку — из премьер-министра в почтмейстеры. Он добился хотя бы одного: переименовал ведомство в «наркомат связи СССР» — название, которое казалось ему более современным.
В сентябре 1936 года его сняли. Через полгода — арест. Год в Лубянской тюрьме. 13 марта 1938 года — приговор. 15 марта — расстрел. Реабилитирован в 1988 году.
Два дня между приговором и исполнением.
После Рыкова пост занял Генрих Ягода — человек, который сам многих отправил на тот свет. Первый в советской истории Генеральный комиссар государственной безопасности, звание которого приравнивалось к маршальскому. Глава НКВД в годы первых больших чисток. Организатор строительства Беломорско-Балтийского канала силами заключённых.
Теперь он сидел в кресле наркома связи. И, судя по всему, понимал, что это означает.
В январе 1937 года его сняли с должности. В конце марта арестовали. Обвинение — подготовка покушения на Сталина и государственный переворот. Следствие длилось год. 13 марта 1938 года приговорили. 15-го — расстреляли.
Та же дата. Те же два дня. Что за совпадение.
В 2015 году Верховный суд России признал Ягоду не подлежащим реабилитации.
Сменивший его Иннокентий Халепский пришёл из армии — командарм 2-го ранга, начальник вооружений РККА, уроженец Минусинска с берегов Енисея. Он продержался на посту всего несколько месяцев. В августе 1937 года его тихо перевели на должность «особоуполномоченного СНК СССР по связи» — формально повышение, фактически — ожидание. В ноябре арестовали. Обвинение — военно-фашистский заговор. Расстреляли в июле 1938-го.
Его преемник Матвей Берман прибыл тем же путём — из НКВД, был заместителем Ягоды, плотно занимался организацией системы ГУЛАГа. В наркомате связи он с энтузиазмом принялся искать вредителей.
Нашёл. Вернее — нашли его.
В конце декабря 1938 года Бермана арестовали. На следствии он признал, что организовал террористическую группу. 7 марта 1939 года — осуждён и в тот же день расстрелян. Реабилитирован в 1957-м.
И вот — последний в этом списке. Иван Пересыпкин. Назначен в мае 1939 года. Сын рабочего из Горловки, участник Гражданской войны, военный связист до мозга костей.
Он сам, по некоторым свидетельствам, ждал ареста. Слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто занимает это место.
Но история пошла иначе.
В 1941 году началась война. Связь стала вопросом жизни и смерти в буквальном смысле — не политическом. Пересыпкин совмещал должность наркома с постом заместителя наркома обороны и начальника Главного управления связи РККА. Он организовывал фронтовые линии связи в условиях, которые не предполагали никакой системы. И справился.
В 1944 году ему присвоили звание маршала войск связи — первого в советской истории. И самого молодого на тот момент.
После войны он продолжил службу. В 1957 году тяжело заболел и вышел в отставку. Скончался в 1978 году, в возрасте семидесяти четырёх лет.
Своей смертью. В своей постели.
Это не случайность и не везение. Это закономерность иного рода. Режим, который пожирал чиновников как расходный материал, умел делать исключения — но только тогда, когда человек был нужен по-настоящему. Не как символ, не как фигура в аппаратных играх, а как профессионал, без которого не выиграть войну.
Все остальные были просто слишком близко к власти — и недостаточно незаменимы.
Кресло наркома связи пережило девятерых хозяев. Семеро из них были расстреляны или арестованы. Один умер от тифа. Один — от заражения крови после гвоздя на субботнике.
И только один дожил до старости.
Тот самый, который умел не просто занимать должность — а делать дело.