В 1895 году известный театральный критик Бернард Шоу (тогда ещё не ставший известным драматургом) отправился на студенческий спектакль. Шла второй раз в истории опера «Дидона и Эней», сочинённая ровно за двести лет до того Генри Пёрселлом. После спектакля Шоу написал своим читателям нечто неожиданное: двухсотлетняя музыка, объявил он, not a bit the worse for wear — «ничуть не износилась».
Для поздневикторианской Англии это прозвучало парадоксом. В стране, в которой вроде никогда не было своих музыкальных гениев, вдруг нашёлся композитор, способный поспорить с Монтеверди и Люлли. Ещё поразительнее была биография самой оперы. Она не просто сохранилась в архивах — она воскресла после почти полного забвения, чтобы сделаться символом английской музыки. Более того: её объявили «первой английской оперой», хотя при жизни Пёрселла никто не смотрел на неё как на ключевое произведение.
Как это вышло? Почему скромная партитура, написанная для женского пансиона, заняла место национального мифа? Это история о том, как рождается классика.
Принято говорить о «Дидоне и Энее» как о первой великой английской опере, единоличной вершине, на которую Пёрселл взошёл в окружении неполноценных «полуопер». Но «Дидона и Эней» не просто сохранилась в истории — её сделали главной английской оперой два столетия спустя.
Рождение, смерть и...
Свидетельство о рождении оперы — титульный лист либретто, датированный 1689 годом: «Исполнена в пансионе мистера Джозайаса Приста в Челси» (Mr. Josias Priest’s Boarding-School at Chelsey). Никаких королевских залов, никаких итальянских трупп. Девушки-воспитанницы играли карфагенскую царицу, её наперсницу, троянского героя и хор ведьм. Возможно, до того «Дидона и Эней» всё-таки прозвучала при дворе — на этот счёт до сих пор спорят историки, — но единственным документальным следом осталась та самая школьная постановка.
Пёрселл написал оперу, которая шла без разговорных вставок, — случай почти уникальный для Англии той поры. В обычной театральной жизни господствовала полуопера (semiopera) — гибрид драмы, танцев и музыки, где главные персонажи не пели. Пёрселл же заставил петь всех — и сделал это с такой выразительной точностью в передаче английской речи, что мелодии вырастали из самого языка, с его короткими ударными слогами, с разницей между долгими и акцентированными гласными, с непредсказуемой пульсацией. Написанная по французским и итальянским лекалам, музыка звучала при этом абсолютно по-английски.
Вскоре после смерти композитора (1695) оперу начали разрывать на куски. В полном согласии с тогдашней театральной практикой её «каннибализировали»: плач Дидоны и часть танцев вставили в шекспировскую «Мера за меру». Затем она исчезла вовсе. На полтора столетия.
Никто не вспоминал эту оперу и не считал её выдающейся. Более того, из произведений Пёрселла с позиции его современников это не самое важное и тем более не самое показательное для эпохи.
Поиски «пригодного прошлого» и музыкальный антиквариат
В 1841 году партитуру наконец опубликовали. Но не для сцены — для архивного общества любителей музыкальной старины. «Дидона и Эней» считалась антикварной редкостью, милой диковиной из эпохи париков и клавесинов. В концертных залах звучал Гендель, в моде был Мендельсон, и никому не приходило в голову, что эта короткая опера способна соперничать с великими.
Но к концу XIX века положение изменилось. Британия была могущественной империей и болезненно ощущала свою культурную зависимость от континента. Английские композиторы хотели найти собственную родословную. Понадобилось то, что историки культуры позже назовут usable past — «пригодное прошлое», такое наследие, которое не просто пылится в архивах, а способно вдохнуть энергию в современность. И тут из небытия выступил Генри Пёрселл.
Он оказался идеальным кандидатом. Жил в ту эпоху, когда музыка ещё не была ни сугубо итальянской, ни сугубо немецкой или французской (жанры ещё не сформировались), поэтому неанглийский сюжет из «Энеиды» Вергилия как бы не мешал; впитал достижения французского танца, итальянского речитатива, но сплавил их с естественной мелодикой английской речи. В его опусах теперь искали — и находили — чистый источник национального стиля. Оставалось только заново открыть публике главный, хотя и совершенно нетипичный для своего времени, шедевр.
Студенческий спектакль, о котором написал Шоу
В 1895 году, к двухсотлетию со дня смерти композитора, студенты Королевского музыкального колледжа показали «Дидону и Энея» в маленьком театре. Постановка не претендовала на роскошь; её ценность была в том, что оперу впервые за долгое время сыграли целиком, вынув из недр библиотек.
Бернард Шоу, тогда самый влиятельный музыкальный критик Лондона, отправился туда не в поисках сенсации, а скорее из чувства долга перед юбиляром. И вдруг написал рецензию, которая больше напоминала манифест. Он утверждал: музыка не только не умерла, она опередила своё время. «Ничуть не износилась», — повторил он, и добавил: Пёрселл демонстрирует «непревзойдённое искусство класть английскую речь на музыку».
Эти слова стали спусковым крючком. С лёгкой руки Шоу «Дидона и Эней» была канонизирована как «первая английская опера». Строго говоря, первой она не была — ещё Джон Блоу написал «Венеру и Адониса»; да и что считать собственно операми в эпоху, когда это слово использовалось в других смыслах. Но именно пёрселловская опера попала в яблочко культурных ожиданий. Потомки ждали не археологической достоверности, а символа.
Что мы услышали в плаче Дидоны?
Любопытно, что главным объектом восхищения стал последний номер — «Плач Дидоны», знаменитая ария «When I am laid in earth». Она построена на остинатном басе — нисходящем хроматическом ходе, который назывался passus duriusculus и использовался для выражения скорби. Но Перселл ввёл в эту стандартную форму неожиданный «изъян»: он расширил четырёхтактный цикл до пяти тактов. Мелодия накладывается на бас асимметрично (в ней вообще 9 тактов), цепляется за задержания, соскальзывает по хроматизмам, и слово «Remember me!» звучит не как заклинание, а как с трудом вырывающийся вздох.
И это не достоинство! Воспринимайте как эксперимент, как особую «фишку», но это не было гениальным откровением в конце 17-го века. Гениальной и потрясающе классной была Пассакалья из «Армиды» Люлли (со схожим нисходящим басом и написанная примерно в то же время).
Это не единственная ария подобного плана в этой опере, есть ещё другая схожая — «Ah, Belinda».
А вот для слушателей конца XIX века эта «неправильность» казалась признаком глубокого субъективного переживания на уровне вагнеровских гармоний. Для патриотов — ещё и доказательством, что английская душа умела так выражать себя даже до Генделя. В этом парадокс, подмеченный многими позднейшими исследователями: мы провозгласили музыкальным символом Англии произведение, которое для своей эпохи было периферийным и почти случайным. Но именно его непохожесть на всё остальное и обеспечила культовый статус.
Новая старая английская музыка
В XX веке началось второе рождение, но уже не в статусе театральной музыки 17-го века. Пластинки, а затем и компакт-диски дали «Дидоне» глобальную современную аудиторию. Аутентисты сделали её полигоном для экспериментов с историческими инструментами. И она превратилась в хрестоматийный пример по истории музыки.
В итоге «Дидона и Эней» заняла позицию, которую невозможно было вообразить в 1689 году. Она стала не просто классикой — она стала архетипом. Когда сегодня говорят о загадочной «английской меланхолии» в музыке, о барочной простоте и пронзительности — в девяти случаях из десяти вспоминают именно плач Дидоны. Он стал неотъемлемой частью музыкальной культуры ХХ века.
Хочу подчеркнуть — двадцатого. В XVIII или XIX веках он не был частью культуры. Других примеров полностью забытых произведений, которые вдруг стали бесконечно гениальными, нет. Даже хрестоматийная история с забытыми «Страстями» И. С. Баха, возвращёнными публике Ф. Мендельсоном — некоторое преувеличение.
Классика — это всегда чей-то выбор
История оперы, пролежавшей под спудом двести лет и внезапно оказавшейся национальным сокровищем, напоминает: ни одно произведение не становится классикой само по себе. Всегда нужны живые люди, которые в нужный момент вынут рукопись из архива, поставят на сцене, напишут рецензию, создадут настроение. И объяснят, почему это великая музыка.
В случае с «Дидоной и Энеем» такими людьми оказались и студенты-энтузиасты, и желчный критик, и целое поколение англичан, мечтавшее о музыкальной независимости. Они искали родоначальника — и нашли его в композиторе, который писал для девичьего пансиона.
И появилась великая опера «Дидона и Эней», произведение начала ХХ века. До этого в истории музыки её не существовало.