Живописная деревня Эшби‑Сент‑Леджерс в Нортгемптоншире обязана своему необычному имени древнему посвящению приходской церкви мученику VII века — святому Леодегару, епископу Отёна. В тени этого храма, на одном из концов селения, скрывается особняк: его мощёный передний двор, обрамлённый строгими каменными устоями внушительных ворот, выходит прямо к деревенской улице.
Переступая их порог, современный посетитель едва ли сразу осознаёт, что оказался лицом к лицу с поразительным эдвардианским загородным домом — почти незаметно возникшим из архитектурных костей куда более древнего поместья, словно он всегда здесь был и лишь на мгновение позволил себя увидеть.
История этого дома уходит корнями в XIV столетие, когда поместье по брачному союзу перешло во владение семьи Кейтсби из Уорикшира. Уже к 1390‑м годам оно, по‑видимому, стало их родовым гнездом — местом, где сходились нити памяти, власти и погребального покоя, главным семейным средоточием живых и мёртвых.
Средневековое благосостояние Кейтсби зиждилось на скотоводстве, однако вершина их политического взлёта пришлась на судьбу Уильяма Кейтсби — приближённого Ричарда III и спикера Палаты общин. Его имя вошло в историю не только благодаря влиянию, но и благодаря зловещей славе: современники язвительно окрестили его «Котом», утверждая, что именно:
«Кот, Крыса и Ловелл, наш пёс, Под кабаньим знаком правят всей Англией».
Эта близость к власти обернулась гибелью: после поражения при Босворте в 1485 году Уильям Кейтсби был казнён, и с его падением завершилась одна из самых мрачных и напряжённых глав истории рода.
Может быть интересно:
“The Catte, the Ratte and Lovell our dogge,
Rulyth all Englande under a hogge”
— это язвительная политическая сатира конца XV века, направленная против ближайшего окружения короля Ричарда III.
«Боров» (hog) символизирует самого короля Ричарда III: его личной эмблемой был белый вепрь, широко известный современникам.
«Кот» (cat) — это Уильям Кейтсби, один из главных советников короля. Игра слов строится на созвучии его фамилии Catesby со словом cat, а также на ассоциации с гербом семьи, где были изображены львы — представители «кошачьего» мира.
«Крыса» (rat) — Ричард Рэтклифф, ещё один приближённый Ричарда III; здесь насмешка почти буквальна, так как его фамилия начинается с Rat-.
«Пёс Ловелл» (Lovell our dog) — Фрэнсис Ловелл, виконт Ловелл. Его родовым символом был серебряный волк, но автор стиха намеренно принижает его статус, называя волка «псом».
Таким образом, стих утверждает, что Англией правит не король напрямую, а небольшая группа его фаворитов — «кот, крыса и пёс», действующие «под кабаном». Это отражает недовольство современников концентрацией власти в руках узкого круга приближённых и стало частью чёрной легенды вокруг правления Ричарда III.
Несмотря на бурные повороты судьбы, в ранний период Тюдоров семья продолжала процветать. Именно тогда были заложены самые древние фрагменты нынешнего усадебного дома — сдержанные, но выразительные по форме. Среди них особенно выделяется богато орнаментированная готическая дверь, скрытая в служебном коридоре справа от приездного двора, словно обрывок прошлого, уцелевший вопреки времени.
Любопытно, что этот корпус и стоящие рядом деревянные ворота ориентированы по иной оси, нежели остальная часть дома. Такое расхождение будто намекает на иную логику пространства — возможно, средневековая усадьба была выстроена вдоль другого пути, давно исчезнувшего из ландшафта и памяти.
Как бы то ни было, прочие её постройки бесследно исчезли. Быть может, они были возведены из дерева, а не из камня — лёгкие, недолговечные конструкции, которые время без труда смыло, оставив лишь немые следы в очертаниях земли и странной геометрии сохранившихся стен.
Англии оборачивался не только внутренним сопротивлением, но и материальными и личными потерями. Вероятно, именно по этой причине в годы правления Елизаветы I у семьи не было ни возможности, ни права расширять или преобразовывать свой дом. Глава рода, сэр Уильям Кейтсби (ум. 1598), понёс тяжёлую цену за рецузанство: он выплачивал разорительные штрафы и даже испытал тюремное заключение.
Озлобленный и ожесточённый политикой государственных репрессий, его третий сын, Роберт Кейтсби, со временем превратился в одну из ключевых фигур Порохового заговора 1605 года — отчаянной попытки изменить ход истории взрывом. По преданию, именно в верхней камере над воротами усадьбы он тайно встречался с единомышленниками, и камни дома хранили шёпот опасных замыслов.
Романтична ли эта связь или же она — плод более позднего воображения, сказать трудно. Но несомненно одно: дом оказался втянут в трагическое послевкусие неудавшегося заговора. В тот самый день, когда Вестминстер должен был обратиться в руины, Кейтсби пригласил группу сочувствующих джентльменов на охоту в соседнем Данчерче — под безобидным предлогом, за которым скрывалась надежда на переворот, так и не свершившийся.
Его замысел заключался в том, чтобы, возвестив о гибели короля, разжечь в этих людях искру мятежа. И хотя заговор уже рухнул, а Гай Фокс был схвачен, Кейтсби всё же покинул Лондон вместе с небольшой группой соучастников, направляясь навстречу охотникам. По дороге они ненадолго остановились в Эшби‑Сент‑Леджерс, где слуга Кейтсби, Томас Бейт, вооружил отряд пистолетами — последним, отчаянным актом подготовки.
С этим эпизодом связана не подтверждённая, но пронзительная легенда: будто, проезжая мимо главных ворот усадьбы, Кейтсби поднял руку в прощальном жесте, помахав матери — желая проститься, но не решаясь вовлечь её в тень предательства и грядущей гибели.
Когда он наконец встретился с охотничьей компанией в Данчерче и поведал им свою весть, люди отпрянули. Вместо восстания пришли страх и растерянность, и группа рассеялась, словно растворившись в раннем зимнем сумраке. Оставшиеся заговорщики ещё некоторое время метались от одного католического дома к другому, цепляясь за ускользающую надежду. В конце концов их настигли в Холбиче, в Стаффордшире, где в краткой и яростной стычке Роберт Кейтсби нашёл свою смерть — завершив путь, начавшийся в тени родного дома и окончившийся кровью и тишиной.
Во время Порохового заговора Эшби‑Сент‑Леджерс находился во владении матери Роберта Кейтсби и потому избежал конфискации. Лишь после её смерти поместье отошло к короне, а затем, в 1611 году, было передано придворному — сэру Уильяму Ирвингу. Тот не долго оставался его владельцем, ибо почти сразу продал владение Брайану Ай’Ансону, состоятельному лондонцу, стремившемуся утвердиться в роли провинциального джентльмена.
Его весьма примечательное надгробие в приходской церкви красноречиво свидетельствует об этих устремлениях: Ай’Ансон повелел оставить о себе следующую эпиграмму:
«В прошлом — полноправный гражданин и член гильдии торговцев тканями Лондона, а также… первый покупатель этого поместья вместе с церковным приходом и правом назначения священника».
Надгробие украшено его гербом, пожалованным в 1605 году, и, по‑видимому, было установлено ещё при его жизни — на это указывает незавершённая надпись, в которой отсутствует дата его смерти в 1634 году.
Такой жест вполне соответствовал бы человеку, для которого социальное признание было столь же важно, как и материальное благополучие, — если бы именно Ай’Ансон начал масштабное преобразование усадьбы. Однако с не меньшим основанием эту заслугу можно приписать его сыну Джону. Как бы то ни было, именно в первой половине XVII века сложился облик нынешнего главного фасада: трёхэтажного корпуса из тёсаного камня, с парадным залом и служебными помещениями, размещёнными на уровне земли.
В юго‑восточном углу здания была возведена башня, нижние этажи которой украшали высокие эркеры, выходившие сразу на две стороны. Вероятно, именно здесь располагались наиболее изысканные и представительные интерьеры дома. В одном из фронтонов до сих пор вырезана дата — 1652 год, немой, но выразительный знак завершения очередной главы в долгой архитектурной и социальной истории поместья.
Между башней и продольным корпусом возвышалась лестничная башня. Её парапет был увенчан изящной балюстрадой. Эта сдержанная композиция — зал, лестница и башня — возможно, и составляла весь объём дома того времени: компактный, но уверенный в своей форме. И всё же, по‑видимому, примерно тогда же было возведено ещё одно, отдельное здание, обращённое через передний двор к уцелевшему средневековому хребту, словно вступающее с ним в немой архитектурный диалог.
К концу XVII столетия благосостояние семьи Ай’Ансонов пережило резкий и почти катастрофический упадок. В 1703 году поместье было выкуплено у них Джозефом Эшли. Вполне возможно, что именно его жена Джейн, уроженка Нортгемптоншира, склонила его к этому приобретению, вернув его взгляды из столицы в сельский ландшафт.
О том, что он сам или его наследники — Джон (ум. 1761) и ещё один Джозеф (ум. 1798) — предприняли по отношению к дому, история умалчивает. Трудно поверить, что столь состоятельная семья, разбогатевшая, среди прочего, на контрактах по снабжению армии обмундированием, довольствовалась этим скромным и уже устаревающим жилищем. Вероятнее всего, их подлинные интересы оставались сосредоточенными в столице, а Эшби‑Сент‑Леджерс служил скорее символом статуса и вложением памяти, чем центром повседневной жизни.
Возможно, Эшли и вовсе ощущали себя здесь чужими. С 1722 года по соседству обосновался ещё один преуспевающий лондонец — торговец скотом Джордж Арнольд, выстроивший по соседству величественное поместье. Этот дом, ныне утраченный и снесённый в 1920‑х годах во время восстановления усадьбы, стал немым напоминанием о том, как столичное богатство постепенно теснило прежних владельцев, меняя социальный ландшафт деревни.
В 1780‑е годы Джозеф Эшли задумал разделить своё имение между двумя дочерями. Старшая из них, Мэри, в 1787 году вышла замуж за сэра Джозефа Сенхауса. Род Сенхаусов происходил из Камберленда и владел обширными поместьями на Барбадосе; потому кажется вполне естественным, что супружеская чета имела немногое общего с тихим Эшби‑Сент‑Леджерс. Их жизнь, вероятно, была обращена к иным берегам и иным горизонтам.
Однако судьба вернула Мэри обратно. Овдовев в 1828 году, она заняла Эшби‑Сент‑Леджерс в качестве своего вдовьего дома. Почти наверняка именно тогда усадьба впервые за долгое время вновь ощутила живое дыхание хозяйской заботы: здание было расширено, к нему добавились новые крыльца — спереди и сзади, — а также дополнительные парадные комнаты. Эти изменения не столько стремились к показному величию, сколько возвращали дому утраченный статус — тихого, достойного вместилища памяти, уединения и поздней, сдержанной роскоши.
Выбранный Мэри стиль — нео‑якобинский — был далеко не случаен. Он тонко перекликался и с унаследованной архитектурой дома, и с его зловещей славой, связанной с Пороховым заговором. Вероятно, именно эта историческая аура объясняет одну из самых странных деталей интерьера: дверь в подвал, украшенную масляной картиной в натуральную величину, изображающей «геркулесову фигуру» с дубинкой. По словам антиквара Брайана Ай’Ансона, записанным в частной истории 1915 года, этот грозный страж был задуман с долей иронии — чтобы отпугнуть любого потенциального Гая Фокса, если бы у того вдруг возникло желание повторить прошлое. После смерти Мэри в 1850 году дом продолжил меняться, подстраиваясь под вкусы и требования нового времени.
В 1902 году Эшби‑Сент‑Леджерс описывался как «подлинный образец ранней тюдоровской архитектуры»: с большим парадным залом, богато отделанным тёмным дубом, ещё четырьмя приёмными комнатами, одиннадцатью главными спальнями и гардеробными, ванными, служебными помещениями и погребами. Современная по тем временам конюшня вмещала девятнадцать лошадей, а вокруг раскидывались обширные угодья — теннисные корты, крокетная лужайка, виноградники, теплицы и земли, приносившие годовой доход в £3 190. Так дом завершал ещё одну главу своей долгой жизни — уже не как заговорщицкое убежище, но как тщательно сохранившийся символ древнего достоинства и английской загородной роскоши.
В следующем году усадьбу Эшби‑Сент‑Леджерс приобрёл достопочтенный Айвор Гест, незадолго до этого женившийся на не менее достопочтенной Элис Гросвенор. Их союз был тесно вплетён в политические и светские круги: уже в 1900 году Гест вошёл в Палату общин. Новый дом сразу поместил супругов в орбиту охоты Питчли — влиятельного круга, который служил не только ареной спорта, но и неформальным центром политической жизни.
Сам Гест был человеком спортивным и не чуждым искусству, но личной популярностью не пользовался. Его неловкая репутация отразилась даже в язвительной эпиграмме, пущенной за обедом Общества:
«Должно быть, Богу было виднее,
Когда он создавал Айвора Геста».
В 1910 году он принял титул барона Эшби‑Сент‑Леджерса, а в 1914‑м унаследовал от отца титул барона Уимборна. Спустя четыре года, уже в должности лорда‑лейтенанта Ирландии, он был возведён в ранг виконта Уимборна — вершина его общественной карьеры.
Почти сразу после покупки, в 1903 году, молодожёны приступили к планированию расширения Эшби‑Сент‑Леджерс, пригласив к сотрудничеству Эдвина Лаченса. В более поздние годы архитектор, возможно, отверг бы столь настойчивого и своевольного заказчика: у Уимборна были собственные, твёрдо сформированные идеи, и он намеревался воплотить их любой ценой. Между ними нередко вспыхивали ожесточённые споры — Лаченс почти всегда был раздражён, — но, вопреки всему, этот союз оказался удивительно прочным.
Лаченс работал над домом на протяжении сорока лет — это были самые долгие его отношения с одним заказчиком и одним зданием. Его участие не ограничилось усадьбой: он трудился и над обликом деревни, а после смерти виконта Уимборна в 1939 году создал для него изысканный мемориал на кладбище при приходской церкви — последний, тихий жест многолетнего и непростого партнёрства.
В период с 1903 по 1938 год преобразования дома велись под неизменным руководством Лаченса. Его первым шагом стало точное переосмысление деталей башни Джона Ай’Ансона 1652 года, на основе которых был создан величественный садовый фасад. Здесь разместились главные спальни, возвышающиеся над гостиной и центральным музыкальным залом — последним украшением которого стал сохранившийся эбеновый пол редкой и почти вызывающей красоты.
Параллельно архитектор переосмыслил пространство наружного двора. Прежнее переднее крыльцо было убрано, а вместо него появился новый коридор, соединивший дом с отдельно стоящим зданием XVII века на северной стороне. В 1924 году этот корпус был дополнен башней. Вся новая застройка выполнена из камня, тщательно подобранного и обработанного так, чтобы он естественно сливался с исторической кладкой. За этим внешне сдержанным фасадом скрывались обширные кухни и служебные помещения.
Замысел этих изменений раскрывается лишь при входе в дом — через неожиданно маленькую и почти аскетичную входную дверь. За ней посетитель оказывается в деревянном внутреннем крыльце, части экрана, пересекающего весь поперечный объём корпуса XVII века. Пространство первого этажа — якобинский зал и службы — было полностью очищено и приведено к строгой ясности форм.
Справа открывается главный зал и выход в сад. Слева же Лаченс применил один из своих излюбленных приёмов: он понизил уровень пола, создав более высокий и торжественный интерьер, в который ведёт лестница. Этот способ «добывания высоты» посредством углубления был повторён и в последующих комнатах.
Далее следует высокий и узкий каменный зал, выстроенный точно по оси с гостиной — бывшей столовой, первоначально задуманной как библиотека. Над ней, к немалому раздражению Лаченса, был устроен нео‑якобинский лепной потолок. В завершении анфилады расположена ещё одна столовая, помещённая в башне 1924 года: интерьер с панелями, выдержанный в неоклассическом духе, но примечательно снабжённый окнами с традиционной якобинской решёткой — ещё одно звено в сложной игре прошлого и настоящего, которую архитектор вёл здесь с редким упорством и мастерством.
Исторические элементы для новых интерьеров Лаченс собирал у различных антикварных дилеров. Среди приобретений оказался и целый средневековый деревянный дом с Карр‑стрит в Ипсвиче, привезенный в Уайт‑Сити в 1908 году. К немалому своему раздражению, Лютьенс был вынужден включить эту громоздкую находку в проект в виде отдельного крыла. Его интерьер стал выразительным, хотя долго недооценённым памятником поздневикторианского и эдвардианского увлечения тюдоровской архитектурой — своего рода театром исторического вкуса начала XX века.
К концу XX столетия часть интерьеров, созданных Лаченсом, была утрачена, и в 1976 году 3‑й виконт Уимборн продал поместье. За этим последовали годы запустения, пока в 1998 году дом не был вновь выкуплен 4‑м виконтом. Его выдающаяся и вдумчивая реставрация получила широкое признание. Вскоре последовал ещё один неожиданный поворот: усадьба была продана, но покупателем оказался двоюродный брат виконта, благодаря чему дом остался в пределах семьи.
Сегодня новые владельцы, Генри и Нова Гест, вернули Эшби‑Сент‑Леджерс к жизни как семейный дом. Они стремятся не только сохранить его сложную и многослойную историю, но и открыть этот необычный особняк для приёма гостей, частных торжеств и событий XXI века — позволив прошлому продолжать жить в настоящем.
Спасибо, что дочитали статью до конца. Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии. Делитесь с друзьями. Помните, я пишу только для Вас.