Ко мне в гости проездом заехала подруга детства Соня. Они с мужем были у родителей и, конечно, привезли гостинцы — мешков пять.
Соня с мужем, кряхтя и смеясь, затащили эти коробки, кульки и пакеты на четвёртый этаж. Я выскочила на лестничную клетку, расцеловала их, а сама ворчала, как старая наседка:
— Почему не позвонили, что подъехали? Мы бы спустились! Зачем вы одни...
— Да что мы, немощные, что ли? — засмеялась Соня и вдруг согнулась, сложила руки домиком и прошамкала старческим голосом, — Ой, не надо, деточки, я сама, сама...
Это она мою бабушку передразнивала. Бабушка дожила до девяноста пяти, а всё по дому сама: и полы мыла, и пироги пекла, и в магазин ходила с палочкой. «Не мешайте жить», — говорила. И ведь правда была — не мешали, она и жила.
— А у нас, между прочим, помощники были! — оживилась Соня. — Пока мы машину разгружали, подбежала девочка лет девяти — десяти. Такая забавная: косички пшеничные, а глаза — ну просто пол-лица, серые, как у котёнка. Приставала: «Вы к кому? А чего так много? А вы надолго?» И всё с такими серьёзными глазами...
Я улыбнулась, наливая чай.
— А потом подошёл её отец. Высокий, плечистый, видный мужчина. Они и помогли нам до четвёртого донести. Малышка папе по дороге всё уши прожужжала — про школу, про кошку соседскую. Видно, что душа в душу. Он слушал, кивал и сам чуть улыбался. Хорошие они.
После ужина, когда убрали со стола, Соня вдруг снова вспомнила:
— А что за семья, кстати? Тихие такие?
Я и рассказала.
Рассказала, что эта семья была — самая неблагополучная в подъезде. Если в будни ещё терпимо: кое-как ходили на работу, почти не пили. А вот пятница — это был у них «праздник души». Я до сих пор вздрагиваю, когда в девять вечера из-за стены вдруг грохает музыка.
Начинали на кухне. Сначала тихо, потом всё громче. А когда врубали на полную «Ласковый май» или что-то похожее — это значило: началось. Через час перемещались в комнату. Топот, визг, пьяные песни. А заканчивались эти танцы всегда одинаково. Сначала скандал — такой, что стёкла дрожали. Потом драка. Жена спасалась бегством в подъезд или стучалась к соседям. Муж соседей стеснялся, в подъезд не выходил — только матерился из-за закрытой двери. А она сидела на лестнице, тихо, в одной кофте, босиком иногда, и ждала, когда он уснёт. Потом кралась обратно.
Девочку в год забрала бабушка, царствие ей небесное. Она её и воспитала почти до школы. Родители приходили раз в месяц, как на экскурсию.
А потом дочка пошла в первый класс.
Рассказывали соседи: в тот день они с утра нарядные повели её в школу. Счастливые были. Ребёнок — в белых бантах, мать — выглаженная, в платье, отец — при галстуке даже. Целовались у подъезда, обнимались. Весь дом умилился.
А вечером начался «праздник». По той же схеме: кухня, музыка, потом комната, танцы. И вдруг — бах! — тишина. Мы все замерли. Потом снова шум. И вдруг жена как выскочит в подъезд! Босиком в халате, с растрёпанными волосами. Соседи двери приоткрыли — думали, убивает.
А он из квартиры, спокойно так:
— Две возьми, одной мало будет. Быстро.
Мы выдохнули. Поняли: за водкой побежала.
А в тот день с самого обеда лил дождь. Как из ведра. Коммунальщики наши, как обычно, трубы вовремя не поменяли, так что двор был изрыт траншеями, через них доски переброшены — скользкие, мокрые, ходуном ходят.
Она шла обратно. В руках — пакет с двумя бутылками. Поскользнулась на доске, может, нога соскочила, может, темно было... Упала на трубы — головой вниз.
Утром нашёл её кто-то из соседей, когда на работу выходил. Лежала на дне траншеи в луже, мёртвая. Там же — пакет, и две бутылки вдребезги.
Похоронил муж свою жену. И вдруг — на глазах у всего дома — будто подменили. Теперь я его часто встречаю: рубашка чистая, ботинки начищены. За руку дочку в школу водит. Ремонт в квартире сделал — обои светлые, цветы на подоконнике.
И вот уже два года живут тихо. Ни криков, ни музыки по пятницам. Только детский смех иногда из открытой форточки.
— А знаешь, — сказала Соня тихо, — может, он потому и помог нам сегодня с мешками. Привык помогать теперь.
Мы помолчали. За окном стемнело. На лестнице хлопнула дверь, и я услышала за стеной звонкий голос:
— Пап, а можно я завтра сама суп сварю? Ну пожалуйста!
И негромкий, хрипловатый ответ:
— Вари.