Рассказ
1. Ангел на коне
После войны в маленький городок на Каме гпривезли пленных немцев: серые, тихие — за колючей проволокой в бывшем монастыре. Привезли их для «перевоспитания и восстановления народного хозяйства». Местные мужики кто без ноги, кто без руки, работать на полях некому, женщины и дети.
Анна Максимова, бригадир колхоза, двадцать три года от роду, грудь колесом, глаза — льдинки с искрой, комсомольский значок на фуфайке, а под фуфайкой — сердце, которое ещё ни разу не билось от страстной любви.
Каждое утро она садилась на гнедого и летела к лагерю.
— Фрау Анна! Фрау Анна едет! — кричали немцы, высыпая из бараков. Для них она не была надзирательницей. Она была спасением. Она их забирала на сельхоз работы, а там и овощи переподали, иногда и горох, рожь и пшеница.
Она подъезжала, лихо осаживала коня.
— Гутен морген, орлы! Хенде хох! Построились! — кричала для смеха.
Фрицы поднимали руки, а потом ржали вместе с ней. Они называли её Engel. Ангел.
Днём командовала на уборке, вечером проверяла наряды. Начальство ставило её в пример. «Вот, — говорили, — комсомолка, патриотка, никакой жалости к врагу». А она жалела. Тайком. По-человечески.
2. Борька — козёл при параде
В сорок седьмом в городе появились строители. Мостовую чинили. Среди них — Борис Коршунов, по кличке Борька-Шпана. Красивый, как киногерой из трофейного фильма, скулы острые, ус чёрный, глаза нахальные. В кожаном пальто, которого в районе ни у кого не было, и в кепке-восьмиклинке.
Встретил Анну у сельпо, когда она покупала керосин.
— Дай прикурить, красава.
— Сам кашляй в сторонке, — огрызнулась Анна. — У меня лёгкие не напалмом травить.
Борька заулыбался. Взял её за рукав, не сильно, но твердо:
— А ты с характером. Уважаю. Я Борис.
— А мне плевать.
Через три дня он подкараулил её у конюшни. Протянул флакон. Духи «Ландыш», флакон с небольшим сколом, но пахли раем.
— Откуда? — спросила Анна, а сама уже таяла.
— По блату, — подмигнул Борька. — Для такой девушки — хоть луну с неба.
Потом пошли бусы "жемчужные", ситец цветной, шкатулка лакированная. Анна не спрашивала, откуда. Любовь зла — полюбишь и козла. А Борька был козлом с внешностью бога.
Она узнала, что он «шустрит» на стройке, но по ночам пропадает. Успокаивала себя: городской, молодой, энергичный. У всех недостатки.
Когда он впервые поцеловал её у стога, прошептал на ухо:
— Мы с тобой, Анка, жить будем, как короли Швейцарии. Ты мне веришь?
— Верю, дура, — прошептала Анна.
3. Облом
К концу года банду взяли. Борька с корешами подломил два магазина райпо — зачистили под ноль: мануфактура, консервы, водка, папиросы. Суд был быстрый. Десять лет строгого режима.
Анна к тому времени уже поняла, что беременна. Сидела в приёмной тюрьмы с картошкой в узелке, солёными огурцами и банкой компота из собственных запасов. Вокруг такие же бабы в потрёпанных платках, только глаза другие — не коровьи, а волчьи.
— Ты, мать, новенькая? — спросила её женщина с татуировкой на руке — червонный туз. — К кому?
— К Коршунову.
— О, Боря — уважаемый человек. Не ссы, родишь, будешь передачи носить.
Так Анна въехала в криминальный мир. Не через дверь — через подворотню.
Родила сына. Назвала Юркой. Месяц покормила — и поняла: в комнате, где квартируют кореша Борьки, где по ночам играют в карты и делят меченые червонцы, ребёнку не место. Одинокая тётка в соседнем городе, Настасья Петровна, работала в детском саду, согласилась взять мальца.
Анна прижимала свёрток к груди и шептала:
— Погоди, маленький. Я мамка твоя, я вернусь. Как только Борька исправится.
Борька не исправлялся.
Выходил по амнистии — через 2-3 месяца снова разбой. Магазин, сторож связан, касса пуста. Снова суд. Снова зона.
Анна оставалась одна. В доме — «малина». Квартиранты — недавно вышедшие из тюрьмы уголовники, которые выходят и снова заходят. Она варила им щи, стирала портянки, закрывала глаза на краденое. По вечерам, когда нарезанная селёдка кончалась, а самогон ещё оставался, пела.
Садилась на табуретку, брала балалайку — выменяла у цыган — и вела:
Нинка как картинка с фраером гребет-ь,
Дай мне, керя, финку, я пойду вперёд....
Квартиранты подхватывали, стучали стаканами. Анна улыбалась, но внутри всё сжималось.
4. Участковый на крючке
Лейтенант Прохоров, молодой, старательный, из участковых — на особом учёте держал «хату» Максимовой. То проверка прописки, то соседи накатали за шум. А на самом деле чуял: здесь центр притяжения городского дна.
Зимним вечером Анна позвала его в дом.
— Замерзли, товарищ лейтенант? Заходите, погрейтесь. Сала нарежу, огурчиков.
Прохоров зашёл. Разделся, сел. Анна достала самогон — прозрачный, холодный, бьёт в нос.
— С уважением, — сказала она, поднося стакан. — За порядок в городе.
Выпил. Ещё. Анна подливала, говорила ласковые слова, смотрела в глаза. Прохоров размяк, расстегнул кобуру.
Когда он отключился, Анна тихонько вытащила наган. Воронёный, тяжёлый. Сунула за печку.
Потеря табельного оружия — суд. Трибунал. Прохоров поседел за неделю. А на очередной пьянке в той же «малине», когда Борькины кореша поднесли ему стакан, он всхлипнул:
— Воруйте, суки... Только не попадайтесь. Оружие оформлю как утерянное в перестрелке с дезертирами. Но в последний раз.
Взяли на крючок. Участковый стал информатором воров. Нет — крышей.
5. Коньячный компот
Перед Новым годом Прохоров принёс шарф:
— На склады райпо завозят дефицит. Коньяк, швейные машинки, ситец, шапки. Сторожа — два алкаша. Информация точная.
План созрел за ночь. Подлом — дело привычное. А где прятать?
Анна предложила омшанник в лесу. Заброшенная пасека, деды там раньше мёд зимовали. Глухомань, сугробы, ни одна собака не пройдёт.
Грузовик уткнулся в сугроб под утро. Борькины кореша — Парамон, Косой и Шуруп — таскали ящики, матерились. Анна командовала:
— Коньяк — в подпол ко мне! Разливаем по банкам, закатываем. Делаем компот.
Сто банок. Сто трёхлитровых банок. Коньяк смешали с чёрносливом — сушёный чернослив распаренный, с виду сливовый компот. Крышки закатали машинкой. Руки в кровь, градус в голове — но глаз горит.
Наутро — обыск.
Оперативники из райотдела милиции ходили по хате, стучали по стенам. Спустились в подпол.
— Это что?
— Компот, — Анна стоит бледная, но улыбается — ситцевое платье, платок завязан. — Слива в этом году уродилась. На зиму законсервировала.
— Сто банок?
— У нас "семья" большая...
Удивительное дело — не вызвало подозрений. Старший лейтенант покрутил банку, посмотрел на свет, проверил крышку, понюхал. Пахло черносливом. Плюнул и ушёл.
Через две недели на городском стихийном рынке появились шапки, ситец и коньяк в трёхлитровках. Кто-то из мелочных торговцев проболтался. Нашли омшанник. Потом — банду.
Посадили всех. Борьку — надолго, по полной. Анну — условно, за недонесение. Суд сжалился, учёл: сын малолетний, положительная характеристика с работы.
6. Рыжая балалайка
Борька вышел глубоким инвалидом. Позвоночник сломали на зоне — то ли в драке, то ли на хоз работах "надорвался". Ходил на костылях, кряхтел, злой и мокрый. Анна гнала самогон — продавала потихоньку у гаражей, сама же и пила. Волосы красила в рыжий, макияж — как у куклы: тени синие, губы алые. Пенсия маленькая, а жильцы нужны. Бывшие зэки квартировали у неё до срока. Сдавала комнату за бутылку и кормёжку.
Однажды вечером, после очередной попойки, затянули любимое. Анна взяла балалайку — три аккорда, горло сиплое — и повела:
Гоп-стоп, мы подошли из-за угла,
Гоп-стоп, ты много на себя взяла...
Из кухни подхватили. Стол ломился. Анна пела, и слёзы текли размазывая тушь.
Борька не проснулся утром. Посинел, остыл. Анна схоронила его на старом кладбище, где раньше немцев хоронили. Пришла с погоста, села за стол, налила стакан. Проплакала весь день.
Но завтра снова играла на балалайке, снова пела про «Гоп-стоп» — уже вместе с каким-то тюремщиком, который снимал у неё угол.
7. Сын
Юрка вырос у тётки, в соседнем городе. Окончил школу, потом журфак в областном центре. Вернулся в район, работал корреспондентом в районной газете. Писал о передовиках, о хлеборобах, о трудовых династиях. После восемнадцати лет сменил фамилию — стал Юрий Васильев, по деду.
К Анне не ездил. Иногда слал деньги переводом. Она покупала на них продукты и сигареты.
Однажды приехал в командировку в родной город — взять интервью у ветерана войны. Увидел мать у калитки: рыжий пух, пьяные глаза, в руках балалайка, на столе — стаканы и селёдка.
— Сыночка! — закричала Анна. — Заходи! Я тебе компоту сливового накатала — помнишь? Тот самый!
Юра посмотрел на неё долго, молча. Достал деньги, засунул ей в карман.
— Это на похороны, мать. Когда понадобится. Не пропей.
Повернулся и ушёл.
Анна закрыла калитку. Допила стакан. Потом взяла балалайку, тряхнула рыжими кудрями и запела — про Нинку, про фраера, про червонного валета. Ту самую, с которой когда-то началась её другая жизнь.
8. Эпилог
Анны Максимовой нет уже лет тридцать. Дом снесли под строительство многоквартирного дома. На месте омшанника — база отдыха с гостевыми домами.
В районном архиве лежит дело № 47 — «Банда Коршунова-Максимовой». Листы пожелтели, подписи свидетелей выцвели. Приложена характеристика от комсомольской ячейки: «Анна Максимова зарекомендовала себя с положительной стороны, однако встала на путь криминала из-за любовной зависимости».
И ни слова о том, как молодая бригадир на гнедом коне приезжала к колючей проволоке, а фрицы кричали «Фрау Анна» и тянули к ней руки.
Никто не знал тогда, как обернётся судьба.
А сын жив до сих пор. Пишет книгу о послевоенной деревне. Про свою мать в той книге — три строчки. Без имени. Без рыжих волос. И без балалайки.
Все совпадения случайны. Имена вымышлены.
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска