Буханка остановилась на краю каменистой косы, и сразу стало слышно Катунь.
До этого река гудела где-то впереди, за поворотом. Теперь она была прямо перед ними — серая, ледяная, злая. Из-под капота тянуло раскаленным железом и бензином. Металл остывал с тонким злым звоном.
Санёк выскочил первым. Новые кроссовки хрустнули по гальке. Он потянулся, размял затекшую спину и бодро посмотрел на часы.
— Успеваем, — сказал он. — Перейдём сейчас, а лагерь разобьём уже на том берегу.
Паша вылез не спеша. Подошёл к воде, присел, опустил ладонь в поток и сразу вынул. Рука покраснела мгновенно.
— Вода поднялась, — сказал он. — Днём ледник подтаял. Видишь корягу у того берега? Утром она была сухая.
Санёк даже не посмотрел.
Он уже тянул из багажника рюкзак, туго набитый, круглый, новый, как будто только что из магазина. Всё у него было новое: куртка, палка, обувь, уверенность.
— Ну Паш, опять начинаешь. Тут же брод. Вон следы от шишиги. Если машина прошла, мы тем более пройдём.
Паша ничего не ответил. Только сел на камень и начал переобуваться в старые кеды, которые возил для таких мест.
Санёк возился со своей снарягой и чувствовал себя спокойно. Он заранее всё продумал, всё перечитал, всё посмотрел. Не зря же готовился. Не первый день в походе и не в тапочках сюда приехал.
Паша кивнул на рюкзак.
— Грудную стяжку расстегни.
— Зачем? Так удобнее же.
— Затем. Если упадёшь, рюкзак ко дну потянет. Не успеешь скинуть — конец.
Санёк недовольно фыркнул, но стяжку расстегнул. А пояс затянул потуже. Ему казалось, так надёжнее.
Катунь в этом месте была неширокая. Всего ничего — каких-нибудь двенадцать, пятнадцать метров. Но это были очень длинные метры.
Вода шла мутная, цвета жидкой глины. Неслась с таким гулом, что его чувствовалось не ушами, а грудью. По поверхности крутилась пена, у берега в ивняке застревали грязные клочья.
Санёк шагнул в реку.
Холод ударил сразу. Не обжёг — именно ударил. Так бьёт током, когда хватаешься за оголённый провод. Через несколько секунд ноги будто перестали быть своими. Камни под подошвами были скользкие, как мыло.
Поначалу всё казалось терпимо. Вода всего лишь по щиколотку. Потом — уже выше. Поток навалился на голени, и Санёк впервые подумал, что на берегу всё выглядело проще.
— Под углом иди! — крикнул Паша.
Санёк выставил вперед палку, нащупывая камень. Палка звякнула, ушла в щель между валунами, и он машинально перенёс на неё вес.
Что-то сухо хрустнуло.
Секция сложилась внутрь.
Санёк качнулся.
И в ту же секунду мир перевернулся.
Вода ударила в лицо так, что он не успел вдохнуть. В нос, в рот, в уши хлынула ледяная муть с привкусом камня и железа. Рюкзак сразу стал тяжёлым, страшно тяжёлым, и потянул вниз. Его перевернуло лицом к дну.
Перед глазами была только серая взвесь и тени камней.
Его поволокло по руслу. Он пытался за что-то зацепиться, но пальцы соскальзывали с мокрых валунов. Ногти ломались, кожа с ладоней сходила лоскутами. Где-то снизу в ребра ударил камень, потом ещё один. В какой-то миг спина врезалась во что-то твёрдое, и боль вспыхнула так ярко, что в глазах стало фиолетово.
Пояс рюкзака, который он так старательно затянул, теперь душил его. Санёк рвал застёжку онемевшими пальцами, но та не поддавалась. Воздуха уже не осталось. Не было ни мыслей, ни слов — только голый животный страх.
И тут лямки поползли с плеч.
Рюкзак сорвало.
Санёк всплыл, жадно рванул ртом воздух и тут же снова ушёл под воду.
Ногу заклинило между камней ниже по течению. Поток навалился сверху, вжимая тело в дно. Колено выворачивало, грудь ломило, а река всё давила и давила, будто решила дожать до конца.
Вдруг его рванули за ворот.
Так резко, что затрещала ткань.
Паша каким-то чудом удержался в воде и вцепился в него мёртвой хваткой.
— Вставай! — рычал он. — Вставай, давай!
Они выбирались к берегу целую вечность. На самом деле — меньше минуты. Но каждая секунда тянулась, как верёвка под нагрузкой.
Когда под грудью вместо воды оказалась сухая галька, Санёк рухнул и уже не мог подняться. Его колотило так, что стучали зубы и вздрагивали плечи.
Паша перевернул его на спину.
Губы у Саши были тёмные, лицо серое, бессмысленное. Он шевельнул ими и выдавил:
— Рюкзак…
— Забудь про рюкзак, — отрезал Паша. — Радуйся, что сам здесь.
Он работал быстро, без лишних слов. Стащил с Санька мокрую обувь, срезал носки, содрал куртку. Санёк пытался помочь, но пальцы не слушались.
— Раздевайся. Быстро.
Через несколько минут он уже сидел на сухом спальнике, завернутый в Пашину кофту, а сам Паша метался по берегу, собирая всё, что могло гореть: бересту, сухие ветки, лиственничный опад, старую кедровую деревяшку, выброшенную паводком.
— Спички… — пробормотал Санёк.
— Твои спички в Катуни. Сиди и не вырубайся.
Паша присел у кострища и начал строгать тонкую стружку. Руки у него двигались быстро и точно, как будто он делал это не первый десяток раз. Искра схватила бересту почти сразу. Огонь сначала дрогнул, потом окреп.
Запахло дымом и смолой.
Никогда в жизни Санёк не чувствовал запаха лучше.
К темноте костёр уже гудел ровно. Вокруг стояла чёрная тайга, и только круг света выхватывал камни, огонь и Пашино лицо. Санёк сидел с кружкой горячего чая и не сразу мог понять, что дрожь стала меньше.
— Сколько до людей? — спросил он.
— Если по прямой — много. Если по уму — ещё больше, — сказал Паша. — У нас нет твоего рюкзака, нет твоей еды и нет права на вторую глупость.
Он подбросил в огонь толстую ветку. Искры пошли вверх, к звёздам.
Санёк смотрел на свои руки. Ногти сорваны, ладони в крови и песке. Часы на запястье ещё работали. Совершенно бесполезная вещь.
— Я думал, подготовился, — тихо сказал он.
Паша посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом.
— Подготовился ты к красивой картинке. А река — она не красивая и не умная. Она просто течёт. И ей всё равно, официальный тут брод или нет.
Санёк ничего не ответил.
Он впервые за весь поход по-настоящему слушал Катунь. Раньше это был просто шум воды, почти музыка. Теперь он слышал в нём другое — ровный, равнодушный гул силы, которой безразлично, кто ты, что читал и сколько заплатил за снаряжение.
Ночью Паша не дал ему спать подолгу. Поднимал, заставлял двигаться, подбрасывать дрова, пить горячую воду маленькими глотками. До рассвета они почти не разговаривали.
А когда на востоке начало светлеть, Паша встал первым.
— Пошли, — сказал он. — Дорога сама себя не пройдёт.
Санёк поднялся следом. Всё тело ломило так, будто по нему действительно проехала машина. Он посмотрел на другой берег — туда, куда вчера так рвался. Теперь тот берег казался не близким и манящим, а чужим и очень далёким.
Они пошли вдоль воды, маленькие на фоне гор.
Катунь гудела рядом, как будто ничего не случилось.
И только Санёк теперь знал: иногда поход по-настоящему начинается в тот момент, когда ты едва в нём не заканчиваешься.
Горы не читают ценники на ваших куртках. Им плевать на количество подписчиков и пафосные селфи. Они просто есть — холодные, тяжёлые и честные. Если вы тоже чувствовали этот хруст гальки и запах дыма от лиственницы, когда надежды почти не осталось — ставьте лайк. Так я пойму, что пишу для своих.