Оглавление
- Сорок семь ночей — и ни одного вопроса «как ты»
- Сто четыре воскресенья с советами
- «Прирождённая мать» — тост на Новый год
- Четыре ночи без сна. Командировка. Чемодан
- Пять дней у мамы — и впервые горячий кофе
Персонажи
Марина, 32 — героиня. Три года улыбается и говорит «всё хорошо». Пока не срывается.
Игорь, 35 — муж. Работает. Спит. Говорит «ты справляешься» вместо «чем помочь».
Нина Павловна, 62 — свекровь. Сто четыре воскресенья. Всегда знает лучше.
Коля, 3 — сын. Любовь. И причина всего.
– Как материнство? – спросила Оля прямо у подъезда, когда мы вернулись с прогулки.
Я улыбнулась. Широко, с ямочками на щеках, с блеском в глазах. Именно так, как улыбаются женщины на рекламных баннерах с надписью «радость материнства».
– Лучшее в моей жизни, – ответила я.
Она кивнула. Обняла меня. Сказала «ты молодец, Марина» – и ушла к своей машине. А я поднялась на третий этаж, положила спящего Колю в кроватку, закрыла тихо дверь детской и зашла в ванную.
Сползла спиной по двери. Прямо на холодный плиточный пол. Вытянула ноги.
И просто сидела. Минут пятнадцать. Смотрела в белый потолок. Ни о чём не думала – потому что сил думать уже не было.
Коле было четыре месяца. За эти четыре месяца я не спала нормально сорок семь ночей подряд. Не преувеличиваю. Считала. Каждое утро в голове щёлкал какой-то счётчик. Сорок пять. Сорок шесть. Сорок семь.
Суммарно – часа три-четыре за ночь. Урывками. По двадцать минут, по тридцать. Один раз спала час с небольшим – это был рекорд. Записала в телефон: «рекорд». Потом подумала – и удалила. Не хотела видеть это слово.
Игорь спал.
Это не обвинение. Просто факт. Каждую ночь, когда Коля начинал плакать – а он начинал в час, в три, в пять, как по расписанию – вставала я. Брала его. Кормила. Качала. Клала обратно. Ложилась. Дремала. Снова вставала.
Ноль раз за эти сорок семь ночей Игорь встал сам.
Я спрашивала один раз.
Это было на сорок второй ночи. Или на сорок третьей – уже не помню точно. Коля орал с двух часов, я покормила, уложила, он уснул, я вернулась в постель, легла – и он снова начал. Я лежала и смотрела в потолок. Слышала дыхание Игоря рядом – ровное, глубокое, безмятежное.
Я потрясла его за плечо.
– Игорь. Коля не спит. Можешь встать?
Он открыл один глаз. Секунда. Снова закрыл.
– Мне завтра рано, – пробормотал он.
– Мне тоже рано, – сказала я. – Каждый день рано. Он не даёт спать уже полтора месяца.
Пауза. Он повернулся на другой бок.
– Ты справляешься.
Я встала. Пошла к Коле.
Больше не просила никогда.
Не из гордости. Просто поняла, что не стоит. Что это бесполезно. Что слова «ты справляешься» – это не поддержка. Это способ не вставать. Удобная формулировка: она справляется, значит, не нужно помогать.
Хорошо. Ладно. Я справляюсь.
Утром Игорь уходил на работу в половину девятого. Выбритый. В чистой рубашке. С термосом кофе в руке. Иногда напевал что-то. Хлопала дверь – и всё, тишина. Только Коля и я.
Я не помню, когда последний раз пила горячий кофе. Ставила чашку, отвлекалась на ребёнка, возвращалась – холодный. Выпивала холодный. На следующий день снова ставила. Снова холодный.
Потом перестала ставить. Зачем.
Мама звонила по воскресеньям.
– Как вы там?
– Хорошо, мам. Всё хорошо.
– Коля как?
– Растёт. Улыбается уже.
– Слава богу. Как Игорь?
– Работает. Всё нормально.
– Ну и хорошо. Береги себя.
Я берегла. Как умела.
Подругам писала в чат фотографии Коли – он и правда был красивый, пухлый, с ресницами как у маленького мультяшного героя. Писала: «наш солнышко», «любовь моя», «смотрит так серьёзно, смешной». Они ставили сердечки, писали «какой хорошенький!», «вы такая счастливая семья».
Я отвечала: «да, счастливая».
И ведь не лгала полностью. Я любила Колю. Смотрела на него – и что-то сжималось в груди от нежности. Когда он улыбался беззубым розовым ртом, когда хватал мой палец маленькими пальцами и не отпускал – я забывала про недосып, про усталость, про всё.
Просто никто не объяснил мне, что любовь и усталость живут рядом. Что можно быть счастливой матерью и при этом не помнить своего имени от недосыпа. Что одно другое не отменяет.
Но говорить об этом – нельзя. Нельзя же. Потому что сразу: «наслаждайся, они так быстро растут», «ты хоть понимаешь, как тебе повезло», «я бы на твоём месте радовалась каждому дню».
Я радовалась. И улыбалась. И справлялась.
Счётчик в голове дошёл до ста.
***
Коле исполнился год, когда история со свекровью вышла на новый уровень.
Нет, Нина Павловна приходила и раньше. В первые месяцы она приезжала раз в две недели – смотреть на внука, держать его на руках, сидеть рядом. Тогда это было хорошо. Тогда я была рада любому живому человеку в четырёх стенах.
После года всё изменилось.
Она начала приходить каждое воскресенье. Ровно в одиннадцать утра. Игорь, как правило, знал об этом заранее – она звонила ему в субботу вечером. Он иногда говорил мне, иногда нет. Я спрашивала почему.
– Ну ты же дома, – отвечал он. – Какая разница.
Разница была в том, что я успевала убраться, помыть голову и сделать вид, что у нас всё в порядке. Или не успевала – тогда открывала дверь в халате, с сонным Колей на руках, и Нина Павловна смотрела на меня с таким выражением, будто застала меня за чем-то неприличным.
– Что-то ты плохо выглядишь, – говорила она.
– Не выспалась, – отвечала я.
– Молодые, – вздыхала она. Что это значило, я так и не поняла.
Первые несколько воскресений были терпимыми. Она сидела с Колей, пока я готовила обед. Иногда мыла посуду. Иногда что-то советовала – по-доброму, кажется.
Потом советы стали другими.
– Ты вот неправильно кормишь, – сказала она однажды, глядя как я даю Коле пюре. – Надо чуть теплее.
– Педиатр сказала тридцать семь, я проверяю термометром, – ответила я.
– Я вырастила Игоря без термометров.
Игорь сидел рядом с телефоном. Не отрывался.
– Мам права, – сказал он, не глядя. – Инстинктивно понимаешь.
Я ничего не сказала. Добавила пару капель кипятка. Поднесла ложку к Колиному рту.
Потом был разговор про прогулки. Я гуляла два раза в день – в десять и в пять. Нина Павловна считала, что надо в девять и в четыре. «В пять уже сыро». Я объясняла, что в девять Коля ещё спит. «Надо приучать к режиму». Я говорила, что у нас есть режим. «Не тот режим».
Потом – про одежду. Я одевала его в бодик и штаны. Она говорила – надо ещё жилет. Я объясняла: дома двадцать два градуса. Она говорила: всё равно поддует.
Потом – про сон. Я укладывала в кроватку. Она говорила: надо рядом с мамой. Я объясняла: нам так удобнее. Она говорила: ребёнок страдает.
Игорь каждый раз говорил: «мама знает», «мама права», «мама троих вырастила».
Да. Троих. Я слышала. Много раз.
Было одно воскресенье, которое я запомнила особенно. Коле было год и четыре, я только что сварила кашу, он сидел в стульчике и ел – размазывая по подносу ложкой, как все дети в этом возрасте. Нина Павловна смотрела на это секунд тридцать.
– Он у тебя неправильно ложку держит, – сказала она.
Я подняла взгляд.
– Ему год и четыре.
– И что? Надо приучать с раннего возраста. Вот смотри. – Она взяла его руку. Коля дёрнулся, уронил ложку, начал хныкать. – Вот так вот надо держать.
– Нина Павловна, он только начинает. Он сам справится.
– «Сам справится», – она покачала головой. – Так и вырастишь без воспитания.
Игорь посмотрел в телефон.
– Мам права, – сказал он. – Надо учить.
Я взяла у Нины Павловны ложку. Дала Коле обратно. Он взял её так, как умел – и продолжил есть.
– Справится, – повторила я.
Нина Павловна вздохнула. Таким вздохом, каким вздыхают о безнадёжных случаях.
Было и другое воскресенье. Я сделала всё по правилам – убралась, помыла голову, накрыла к чаю. Нина Павловна пришла, огляделась, зашла на кухню и открыла холодильник.
– У тебя тут всё перемешано, – сказала она. – Мясо рядом с молочным.
– Они в разных контейнерах.
– Всё равно. Надо на разные полки.
Я переложила контейнеры на разные полки. Нина Павловна кивнула. Потом открыла шкафчик над раковиной. Потом заглянула в ящик с крупами.
– Гречка заканчивается, – сообщила она.
– Куплю на неделе.
– Надо было уже купить.
Я улыбнулась. Налила чай.
Сто четыре воскресенья за два года. Я потом посчитала. Каждое – от одиннадцати до пяти. Шесть часов. Умножить на сто четыре. Шестьсот двадцать четыре часа в моём доме, за моим столом, с моим ребёнком – и советами о том, что я делаю неправильно.
Шестьсот двадцать четыре часа я улыбалась и говорила: «вы, наверное, правы, Нина Павловна».
Один раз – только один за два года – сказала что-то другое.
Коле было год и восемь. Нина Павловна пришла, как всегда, в одиннадцать. Игорь с Фёдором Петровичем уехали куда-то за инструментом – то есть свекровь осталась со мной и Колей вдвоём.
В начале второго, когда Коля уже начинал клевать носом перед дневным сном, она достала из сумки конфету. Яркая обёртка. Коля потянулся ручками.
– Нина Павловна, – сказала я. – Ему ещё нельзя конфеты. Педиатр запретила до двух лет.
– Одна конфета не убьёт.
– Я понимаю, но–
– Ребёнок хочет.
Коля хотел. Тянулся изо всех сил, смотрел на конфету восторженными глазами.
– Нина Павловна, – повторила я тихо. – Пожалуйста. Не надо.
Она посмотрела на меня. На Колю. И начала разворачивать.
Я встала. Подошла. Взяла конфету из её рук.
Коля захныкал. Нина Павловна выпрямилась.
– Я просто хотела порадовать внука, – сказала она холодно.
– Я знаю, – ответила я ровно. – Нина Павловна, вы замечательная бабушка. Но решения о том, что Коля ест, принимаю я. Педиатр сказала нельзя – значит нельзя. Прошу это уважать.
Тишина.
Длинная тишина.
Она взяла сумку. Начала собираться.
– Что-то случилось? – спросила я.
– Ничего. Пойду лучше.
Ушла в два часа. На три часа раньше обычного.
Вечером вернулся Игорь. Хмурый.
– Она позвонила мне по дороге.
– Я догадалась.
– Зачем ты так с ней? Она старый человек.
– Я сказала ей спокойно. Один раз за два года.
Игорь долго молчал.
– Могла же промолчать.
Могла. Умела. Сто три раза промолчала. Это был сто четвёртый.
– Нет, – ответила я. И больше ничего.
В ту ночь я спала лучше обычного.
***
Новый год мы встречали у свёкра со свекровью. Игорь сказал об этом в середине декабря. Точнее – сообщил. «Ты же не против?» – спросил в конце фразы, когда вопрос уже был риторическим.
Я не была против.
Точнее, была. Но к тому моменту у меня уже не было сил спорить о том, где встречать праздники. Были дела важнее: Коля резал коренные зубы, три ночи подряд плакал до четырёх утра, и я снова считала ночи – сорок восемь, сорок девять.
Нас собралось человек двенадцать. Нина Павловна, Фёдор Петрович, дядя Витя с тётей Надей, двоюродная сестра Игоря Света с мужем, ещё кто-то – кажется, соседи, приглашённые в последний момент. Квартира небольшая. Шумно. Запах пирогов и жареного мяса.
Коле было два с половиной. Он носился между взрослыми ногами, ронял ёлочные игрушки, требовал ещё мандарин. За ним нужно было следить постоянно.
Я следила.
Пока остальные сидели за столом – я бегала. К Коле. В туалет. Обратно. На кухню – принести что-то. Снова к Коле. Поесть успела раза два, урывками, пока он был увлечён игрушкой тёти Нади. В основном стояла у стены с тарелкой и жевала стоя.
Игорь сидел за столом. Смеялся. Рассказывал что-то интересное дяде Вите.
В начале двенадцатого он встал с бокалом. Все притихли – он умел говорить тосты, красиво, с паузами.
– Уходящий год был непростым, – начал он. – Но у меня есть всё, что нужно человеку. Работа, которая нравится. Сын, который уже говорит «папа» и знает, где лежат его машинки. И жена, –
Он посмотрел на меня. Я стояла у стены – Коля уже начинал клевать носом, ещё немного и надо было нести его спать.
– которая держит наш дом. Я не знаю, как она это делает. Но она делает.
Аплодисменты. Тётя Надя сказала «молодец, Марина». Дядя Витя поднял рюмку.
– Прирождённая мать, – произнесла Нина Павловна. – Посмотришь на неё – и видно, что счастливая. Вот это настоящая семья.
Я улыбнулась. Кивнула.
Семьсот тридцать дней. Два года. Я посчитала это случайно – когда укладывала Колю однажды вечером и думала ни о чём конкретном. Семьсот тридцать дней я отвечала на вопросы «как дела?» словом «хорошо». Семьсот тридцать раз говорила маме, подругам, коллегам в чатах, Оле у подъезда – всё в порядке, справляемся, замечательно.
Ни разу не сказала: я не помню, когда последний раз читала книгу. Ни разу не сказала: у меня нет подруг, потому что некогда встречаться, а потом уже неловко – давно не говорили. Ни разу не сказала: я иногда смотрю в зеркало и не узнаю себя. Не внешность – что-то другое. Глаза.
Ни разу не сказала про то утро, когда Коле было восемь месяцев. Игорь ушёл на работу, Коля уснул после кормления, и у меня было – я посмотрела на часы – тридцать пять минут. Тридцать пять минут, пока он спит. Я стояла посреди кухни и не могла придумать, что делать. Не потому что нечего было делать – посуда грязная, пол не мытый, стирка. А потому что не помнила, что я хочу. Что я хочу для себя. Не для дома, не для ребёнка. Просто я.
Стояла минут пять. Потом вымыла посуду. Потому что это было понятно.
Когда Коля проснулся – тридцать семь минут прошло, чуть больше – я поняла, что потратила своё время на посуду. И не знала, правильно это или нет.
– Марина, ну скажи что-нибудь! – крикнул дядя Витя. – Ты же именинница вечера. Как оно – материнство?
Все посмотрели на меня.
Коля открыл глаза. Удивлённо посмотрел на лица вокруг. Снова закрыл.
Я уже открыла рот – чтобы сказать «всё хорошо», конечно, что же ещё. Семьсот тридцать один день. Ещё один не сломал бы ничего.
Но не сказала.
– Честно? – произнесла я.
Дядя Витя кивнул. Остальные ждали.
– Это самая тяжёлая работа, которую я когда-либо делала. И никто за столом почему-то об этом не говорит вслух.
Тишина.
Нина Павловна поставила вилку.
– Ну зачем же так, – сказала она. – Испортить тост.
– Мариш, – Игорь поднялся, – она просто устала, не обращайте внимания. – Он посмотрел на меня коротко и чуть сжал плечо. – Выпьем за семью.
Чокнулись. Разговор пошёл дальше. Дядя Витя переключился на что-то про дачу. Тётя Надя смотрела на меня секунду – и тихо кивнула.
Я не знаю, что означал этот кивок. Может, «понимаю». Может, просто вежливость.
В начале первого я унесла Колю в детскую – они выделили нам комнату. Уложила. Он уснул быстро, устал. Я выключила верхний свет. Оставила ночник.
И осталась стоять у кроватки.
Одна. Без гостей. Без Нины Павловны. Без «прирождённой матери, счастливой».
Просто я и спящий Коля.
Я сказала это. Вслух. При всех. Сердце тогда билось быстро – а сейчас просто билось. Ровно.
Конец света не наступил. Никто не умер. Игорь перебил, Нина Павловна поджала губы – и всё. Разговор пошёл дальше.
Значит, можно было и раньше.
Потом вышла на балкон. Игорь вышел следом. Обнял меня сзади. Тепло от него шло.
– Ты отлично держишься, – сказал он тихо.
Я не ответила. Смотрела на фейерверки над крышами.
Он постоял. Зашёл обратно.
Я ещё немного постояла на холоде.
***
В марте Коля заболел ангиной.
Началось в понедельник – небольшая температура, вялый, не ел. К вечеру поднялось до тридцати восьми с половиной. Вызвала врача. Диагноз: острый тонзиллит, антибиотики, покой.
Антибиотики начали действовать только на третий день.
Те три дня – вернее, три ночи – я почти не спала. Температура поднималась к ночи. Коля горел. Я давала жаропонижающее, держала его, пела что-то тихое – он любил, когда я пела, хотя слуха у меня нет. Дремала рядом на его кровати, согнувшись, просыпалась от каждого звука. Вставала снова.
Игорь вставал в семь. Завтракал. Уходил на работу.
Возвращался в семь вечера.
– Как он? – спрашивал.
– Лучше немного. Ночи тяжёлые.
– Ты молодец.
Ужинал. Смотрел сериал. Ложился спать.
Один раз на второй день он встал ночью сам. Принёс мне чай. Поставил на тумбочку. Ушёл обратно.
Это был хороший жест. Я оценила.
Но чай я выпила холодным – в ту ночь Коля не отпускал меня ни на минуту.
На четвёртую ночь у меня начало двоиться в глазах. Я стояла над Колей, который наконец уснул, и смотрела на него – и видела двух Колей. Моргнула. Один. Снова моргнула – два.
Пошла на кухню. Выпила воды. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне – серое незнакомое лицо. Когда я стала такой? Я не помнила.
На пятый день температура держалась тридцать семь с половиной. Не горит, но ещё не здоров. Начал понемногу есть. Я выдохнула.
Игорь пришёл с работы в шесть – раньше обычного. Сел на кухне. Снял куртку. Я сидела напротив с кружкой – чай, который, конечно, остыл. На мне был тот же свитер, что вчера. Волосы убраны кое-как.
– Слушай, – сказал он. – Тут такое дело.
Я подняла взгляд.
– Нас отправляют в Питер. Командировка. Три дня. Послезавтра вылет.
Я смотрела на него.
– Понимаю, что момент не очень, – он развёл руками. – Но это важно. Крупный клиент. Я не могу отказаться.
– Коля ещё болеет.
– Ну он же лучше уже? Температуры особой нет. Антибиотики пьёт.
– Он ещё слабый. Ночами плохо спит.
– Марин. Ты же справишься. Ты всегда справляешься.
Вот оно.
Снова.
Ты справляешься.
Я смотрела на него. На его уверенное лицо. На то, как он произносит «ты справишься» – легко, без напряжения, как говорят очевидные вещи. Как будто это просто констатация факта. Дважды два четыре. Небо синее. Марина справится.
Четыре дня без нормального сна. Четыре ночи рядом с горящим ребёнком. За эти четыре дня – один вопрос «как он?» каждый вечер. Один чай, поставленный на тумбочку. И «ты молодец».
– Игорь, – сказала я. – Я не сплю четыре ночи.
– Ну ещё три дня как-нибудь.
«Как-нибудь».
– Ты можешь остаться? – спросила я. Спокойно. Без крика.
– Я уже говорил – это руководство решает, не я.
– Понятно.
Я встала. Взяла кружку. Вылила холодный чай в раковину. Поставила кружку.
– Марина, – сказал Игорь. – Ну что ты. Три дня. Нина Павловна может приехать помочь.
– Нина Павловна не нужна, – ответила я.
– Тогда в чём проблема?
Я не ответила.
Зашла в спальню. Открыла шкаф. Достала сумку – большую, дорожную, с которой езжу к маме в Тверь.
– Что ты делаешь? – Игорь стоял в дверях.
Я начала складывать вещи. Спокойно. Методично. Два свитера. Джинсы. Нижнее бельё. Носки. Зарядка от телефона. Крем для лица – забывать его, как обычно, не хотелось.
– Марина.
– Подожди, – сказала я. – Мне нужно кое-что написать.
Зашла на кухню. Нашла бумагу и ручку. Написала:
«Температура – парацетамол, оранжевый флакон в аптечке, пять мл каждые шесть часов. Не больше четырёх раз в сутки.
Антибиотик – белый флакон, утром и вечером после еды, ещё четыре дня до конца курса.
Горло – полоскать утром и вечером, зелёный флакон в ванной.
Еда – только мягкое, не горячее. Йогурты на средней полке. Банан ест хорошо. Суп не хочет – не заставляй.
Ночник включи. Дверь оставь приоткрытой, так лучше спит.
Дарья Сергеевна – номер в телефоне. Звони, если температура выше тридцати восьми.»
Положила листок на стол. Придавила кружкой.
Игорь следил за мной. Молча.
– Здесь всё, что нужно знать, – сказала я. – По Коле. Антибиотик не пропустить – это важно.
– Марина. Ты куда?
– К маме. На несколько дней.
– Коля болен.
– Я знаю. Поэтому написала подробно. – Я взяла сумку. – Ты справишься. Ты всегда справляешься.
Пауза.
Я видела, как что-то изменилось в его лице. Не знаю что именно. Не успела изучить.
Пошла в детскую. Коля спал. Я тихо подошла. Поправила одеяло. Коснулась лба – прохладный, хорошо. Погладила по голове.
– Мама скоро вернётся, – прошептала я. – Папа рядом. Папа знает, что делать.
Вышла.
Надела куртку в прихожей. Обула ботинки. Взяла сумку.
Игорь стоял в коридоре. Смотрел на меня. Не двигался.
– Марина. Это серьёзно?
– Да, – сказала я.
– Ты уходишь, когда ребёнок болен–
– Когда ребёнок идёт на поправку, у него нет температуры, он принимает антибиотик и рядом его здоровый отец, – перебила я. Тихо. Без злости. – Да. Ухожу.
Открыла дверь.
– Позвони, если что-то изменится с Колей.
И вышла.
На лестнице было темно – лампа снова перегорела на втором этаже. Первый этаж. Дверь подъезда.
Улица.
Был вечер, часов восемь. Фонари горели. Мелкий дождь – такой, что зонт не нужен, просто капли на лице. Я постояла секунду. Вдохнула холодный воздух.
Дошла до остановки. Вызвала такси. Присела на скамейку.
И вот тут заплакала.
Не сразу. Сначала просто сидела и смотрела на экран телефона. Потом что-то начало подниматься откуда-то снизу, из живота, из груди – и я не успела это остановить. Просто потекло. Без всхлипов, без истерики. Просто слёзы.
Три года не плакала. Ни разу. Держала. Улыбалась. Справлялась.
Наверное, я плакала обо всём сразу. О сорока семи ночах подряд. О ста четырёх воскресеньях. О семьюстах тридцати «всё хорошо». О том утре с посудой, когда у меня было тридцать пять свободных минут и я не знала, чего хочу. О балконе на Новый год, где я сказала «мне тяжело» – и не успела договорить. О чае, который всегда остывал.
Не о командировке. Не об Игоре. О себе – о той, которая три года улыбалась и говорила «справляюсь».
А тут – скамейка на остановке, мелкий дождь, такси едет, дома больной ребёнок и растерянный муж – и я наконец позволила себе не справляться. Хотя бы пять минут.
Телефон завибрировал. Игорь.
Я смотрела на экран. Не ответила.
Снова завибрировал.
Снова не ответила.
Третий вызов.
Я убрала телефон в карман.
Подъехало такси. Я села. Назвала адрес. Водитель что-то спросил. Я не слышала. Кивнула. Он замолчал.
До вокзала было двадцать минут. Я сидела и смотрела в окно. Москва проплывала мимо – огни, дождь на стекле, люди с зонтами.
В половине одиннадцатого пришло сообщение от Игоря: «Коля спит. Где ты?»
Я написала: «На вокзале. Еду к маме. Позвоню завтра.»
Больше он не писал.
***
Прошло пять дней.
У мамы не было лишних вопросов. Она накормила меня с дороги, постелила в моей старой комнате. Утром разбудила запахом кофе.
Горячего. Настоящего. Я выпила его не торопясь, за столом, глядя в окно на голые тверские берёзы.
Я не помнила, когда последний раз пила кофе сидя.
Мама только один раз спросила: «Ты в порядке?» Я ответила: «Буду». Она кивнула и больше не спрашивала. Она умеет вот так – быть рядом и не давить.
На третий день позвонила Катя. Подруга с университета, с которой мы почти не виделись последние два года.
– Игорь мне написал вчера, – сказала она осторожно.
Я молчала.
– Спрашивал, как укладывать Колю, если тот не хочет спать. Говорит, пробовал всё подряд – не получается.
Я смотрела в окно.
– Командировку он отменил, – добавила Катя. – Позвонил в офис. Сказал – обстоятельства изменились.
– Ясно.
– Ты как?
– Нормально, – ответила я.
И поймала себя на том, что на этот раз это была правда.
На пятый день я собрала сумку. Обняла маму. Поехала домой.
Игорь открыл дверь. Выглядел уставшим. Под глазами – тёмные круги. Он молча отступил, пропуская меня.
Из детской прибежал Коля.
– Мама!
Он вцепился в мои ноги с такой силой, что я чуть не упала. Я присела. Обняла его. Он пах знакомым – детским шампунем и немного мандаринами.
– Ты поправился? – спросила я.
– Поправился, – кивнул он серьёзно. – Папа давал лекарство.
– Хорошо.
Я посмотрела на Игоря. Он смотрел куда-то в сторону.
– Ужин на плите, – сказал он тихо. – Я сварил суп.
Я не ожидала этого. Остановилась.
– Сварил?
– Куриный. Из пакетного бульона, правда. Но Коля поел.
Мы сели за стол. Втроём. Коля рассказывал что-то про машинки, про то, что папа покупал йогурт в магазине и разрешил выбрать самому. Игорь кивал.
Никто ничего не сказал.
Ни «прости», ни «я понял», ни «больше так не будет».
Просто суп. Просто мы втроём.
Той ночью Коля проснулся в три – привычка ещё не прошла после болезни. Я услышала. Лежала и ждала.
Игорь встал.
Сам. Без моей просьбы. Я слышала сквозь сон, как он идёт по коридору. Как открывает дверь детской. Тихий голос: «ш-ш, всё хорошо, спи». Потом шаги обратно.
Я не вставала.
Впервые за три года.
Нина Павловна перестала приходить каждое воскресенье. Теперь – раз в две недели. Иногда реже. Игорь что-то ей сказал, я не спрашивала.
Мы так и не поговорили о том, что произошло. Может, ещё поговорим когда-нибудь. Может, нет. Не знаю.
Оля написала мне на прошлой неделе: «как ты?» Я начала печатать «хорошо» – и остановилась. Смотрела на эти слова секунд двадцать.
Потом написала: «по-разному. но лучше, чем было».
Она ответила: «расскажешь при встрече?»
Я написала: «да».
Может, расскажу. Может, нет. Но хоть одно «хорошо» на этой неделе не было автоматическим.
Я не знаю, правильно ли я поступила.
Правда – не знаю. Иногда думаю: да, правильно. Иначе бы ничего не изменилось. Иначе бы я ещё три года улыбалась и говорила «всё хорошо». Иначе бы он так и не узнал, что это значит – ночью встать одному.
А иногда думаю о Коле. О том, что он был болен. О том, что позвал меня, когда я уходила, и посмотрел на меня сонными глазами.
О том, что я всё равно ушла.
Правильно я тогда сделала – или всё-таки перегнула?
А вы когда-нибудь говорили «всё хорошо» — когда было совсем не хорошо?