Дочь выходила замуж. Вечером перед свадьбой дом превратился в улей: подружки её сновали по комнатам, пахло лаком для волос и духами, воздух дрожал от смеха. Я стояла в дверях с чайником, чувствуя, как этот девичий гомон греет мне душу.
— Софья Захаровна, а давайте и вам модную причёску сделаем! А то всё ходите с этой чёлочкой...
Я хотела отшутиться, но меня уже мягко, но властно усадили в кресло. Сердце ёкнуло, когда пальцы Алинки пробежали по моим волосам — так нежно, совсем как когда-то мама.
— Только чёлку не трогайте, — попросила я вдруг севшим голосом.
Алинка на секунду замерла, подняла её, встретилась со мной глазами и, что-то поняв, опустила:
— Значит, сделаем с чёлкой.
Девчонки ворковали вокруг, а меня накрыло липкой, горячей волной — я поплыла в прошлое.
В тот год, когда я пошла в первый класс, мама заболела впервые. Я тогда ещё не знала, что значит слово «впервые» в таких случаях. Её положили в больницу. Каждые выходные мы с отцом ехали к ней. Автобус казался мне бесконечным. Я смотрела в замёрзшее окно и мысленно просила: «Только бы мама улыбнулась».
Папа ездил и в будни, возвращался поздно, ставил чайник и говорил: «Нормально, мамка поправляется». Я верила. Я отчаянно хотела верить.
Потом приехала бабушка.
Четыре года. Это так долго для маленькой девочки и так быстро для той, кто угасает. Были дни, когда мама выходила гулять, и мне казалось, что мир снова цветной. Я тараторила ей про подружек, она смеялась, и этот смех был для меня важнее любых отметок.
Но чаще она не вставала. И меня не пускали к ней.
— Погуляй, доченька. Погуляй, пока не позовём.
Я выходила во двор. Снег там был серым. Горка — плоской. Друзья звали в салочки, а я смотрела на окно и чувствовала, как внутри у меня медленно, по сантиметру, застывает страх.
Тот день я помню кожей. Зимние каникулы. Бабушка с нарочитой бодростью:
— Ну, чего сидишь? Иди нагуляйся!
— А мама как?
— Нормально всё нормально. Погуляй, только недолго.
Мама лежала и улыбалась краешком губ. Этой улыбки мне хватило бы на всю жизнь, если бы я могла её сохранить. Я чмокнула её в щеку, обняла — и почувствовала её худобу сквозь одеяло. Моя сильная мама стала почти невесомой. Она не смогла обнять меня в ответ. Только слёзы текли из её глаз. Я уткнулась ей в грудь, в махровый халат, пахнущий лекарствами и чем-то очень родным, и тоже заплакала.
— Ну, развели сырость, — буркнула бабушка. — Иди.
На улице солнце полыхало на снегу. Искры били в глаза. Я каталась с горки так отчаянно, будто пыталась перекричать что-то внутри. Снег лепился к варежкам, щипал щёки. Я строила пещеру в сугробе за гаражами, лезла в самую глубь, туда, где тихо.
А потом мальчишек и девчонок одного за другим стали забирать на обед.
Я подняла голову к нашим окнам. Стекло блестело, ничего не разглядеть. Опустила взгляд вниз — и ноги приросли к сугробу.
Под нашим подъездом стояла машина «Скорой помощи». Для меня тогда, самая страшная машина на свете.
Я бежала вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь в квартиру была открыта. Всегда закрытая — и вдруг нараспашку.
Я подошла к маминой комнате. Врач наклонялся над кроватью. В руке у него была белая простыня. Я увидела, как он легко, почти привычно, накрыл ею маму.
С головой.
Я рванула вперёд, чтобы скинуть эту тряпку, чтобы закричать: «Она жива!». Но споткнулась о порожек — и лбом, со всей силы, о косяк. Удар был таким, что искры посыпались из глаз. И тишина. Только гул в ушах и ощущение, что пол уходит из-под ног.
Я сползала на пол.
Нет, я не кричала. Я шептала одну и ту же фразу, как молитву, как бред:
— Мамы больше нет. Мамы больше нет. Мамы больше нет.
Потом были чужие руки, диван, липкая повязка на лбу. Кто-то ходил, что-то говорил, предлагал швы. Бабушка плакала, прижимая меня к себе, и я не понимала, почему бабушка жива, а мама — нет.
Маму вынесли на носилках. Я смотрела на простыню, на неё сквозь пелену, и в голове стучало: «Это не она. Это не может быть она».
Но это была она.
Шрам на лбу зажил. А на сердце — нет. Он просто научился не болеть по ночам.
— Ну как, Софья Захаровна, нравится? — Алинка повернула меня к зеркалу.
Я увидела себя. Волосы уложены красиво, мягко. И чёлка — аккуратно подстрижена, лежит ровно, как я любила всю жизнь.
— Нравится, Алиночка, — ответила я. — Завтра с утра сможешь повторить?
— Конечно! Для вас — что угодно! — Она обняла меня сзади, тёплая, пахнущая юностью и счастьем.
А я погладила пальцами свой шрам и улыбнулась им обеим — и дочке, и Алинке.
И маме, которая где-то там, наверное, тоже поправила свою невидимую чёлку и тихо сказала: «Какая ты у меня красивая, доченька».