– Фаина Петровна. Вот ваш новый маршрутный лист. Распишитесь.
Лариса протянула казённый бланк. Шесть адресов. Напечатано через интервал, чтобы не было путаницы.
Фаина положила бланк рядом со своим халатом. Расписалась.
– А с теми, которых вычеркнули? Их же семеро лежачих.
– Фая, не моё дело. Это приказ главврача.
– Зоя Ильинична как теперь?
– Через регистратуру. Пусть звонят, оформляют.
Фаина посмотрела на свои руки. Потом на бланк. Потом на старый список в кармане – на листке в клетку, в две колонки, восемнадцать строчек.
Расписалась ещё раз. Уже на своём.
– Фаина Петровна, у вас теперь шесть адресов. Не восемнадцать. Запомните цифру.
Главврач сказал это спокойно, как погоду назвал. В кабинете нас было пятнадцать – вся первичка. Я стояла у стены, держала папку с обходным листом, и в эту папку у меня была вложена бумага со списком на двадцать пять лет вперёд. Восемнадцать адресов. И я их даже без бумаги наизусть знала.
– Андрей Викторович, а остальные двенадцать?
– Остальные приходят сами. Так теперь устроена амбулаторная помощь.
Кто-то сзади тихо хмыкнул. Я не обернулась.
Двадцать пять лет я ходила по этим лестницам. Третий микрорайон, девять домов, восемнадцать квартир. Ноги мои знали каждый порог, каждый сломанный пролёт, каждую собаку во дворе. Я начала в две тысячи первом, мне был тридцать один год, и были у меня тогда новые туфли и круглое лицо. А сейчас лицо вытянулось, туфли уже четвёртые по счёту, а пациенты – те же. Только некоторые из них теперь не ходят.
– Вопросы?
Я подняла руку.
– Андрей Викторович. Из этих двенадцати семеро – лежачие.
– У вас есть медицинская выписка по каждому?
– У меня есть глаза и одиннадцать лет хождения к Зое Ильиничне.
– Фаина Петровна. – Он снял очки, протёр их платком и снова надел. – Если пациент не способен прийти, оформляется направление на стационар или вызов на дом через регистратуру. Это процедура. Не ваша личная инициатива.
– Зою Ильиничну в стационар не возьмут. У неё ведь диабет, восемьдесят четыре года и пролежни.
– Тогда родственники.
– Дочь в Германии. Двенадцать лет уже не приезжала.
В кабинете стало очень тихо. Лариса, старшая медсестра, посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который слишком много говорит. А главврач сложил руки на столе.
– Фаина Петровна. Этот вопрос мы с вами обсуждать не будем. Шесть адресов. Маршрутный лист получите у Ларисы Михайловны.
Я вышла. В коридоре пахло хлоркой и старой штукатуркой. Дошла до своего кабинета, села, открыла папку. И из неё выпал старый список – мой, не казённый. На листке в клетку, от руки, в две колонки. Восемнадцать строчек. Карандашом, чтобы можно было подправить.
Я взяла ручку. И не стала ничего вычёркивать.
Сложила лист вчетверо и положила в карман халата.
В тот же вечер, после смены, я пошла к Зое Ильиничне. У меня в сумке был инсулин, тонометр и три булочки – она ведь любит с маком. Я поднималась на четвёртый этаж, и колени у меня скрипели, как старая дверь. Я слышала эти колени и думала: ничего, девочка. Дойдём.
Зоя открыла мне без слов. Просто отодвинулась от двери на коляске. У неё в квартире пахло лекарствами и геранью.
– Фая, ты пришла.
– А куда я денусь, Зоя Ильинична. Как мы сегодня?
– Сегодня я живая. А завтра – посмотрим.
Я измерила сахар. Сделала укол. Перевязала ногу. Записала в её домашнюю тетрадку – она у нас была одна на двоих, лежала на тумбочке. Ушла в десятом часу. На улице было темно, в подъезде гудела одна лампочка из трёх.
А завтра у меня было ещё шестеро таких. Не по маршруту. По памяти.
***
Через две недели главврач остановил меня у регистратуры.
– Фаина Петровна. Вы вчера ушли в восемь тридцать.
– У меня смена до восьми.
– А ушли в восемь тридцать.
– Документы дописывала.
Он посмотрел на меня поверх очков. У него была привычка – чуть наклонять голову, как будто проверял, ровно ли стоишь.
– Я в курсе, что вы перерабатываете. И мне это очень не нравится. Это нагрузка на учреждение, на вашу спину и на нашу страховку. Уложитесь в график.
– Хорошо, Андрей Викторович.
Я солгала ровно и спокойно. Двадцать пять лет работы научили меня одному простому: с начальством не спорят при свидетелях. С начальством соглашаются, а на самом деле делают по-своему.
В тот же день в десять минут шестого у меня в кармане зазвонил телефон. Михаил Степанович, восемьдесят шестой дом, четвёртая квартира. После инсульта он не говорит, потому звонит его жена.
– Фаечка, пролежень опять мокнет. Я сама уже не могу, у меня руки дрожат.
– Валентина Андреевна, сейчас приду. В семь буду точно.
Я говорила в трубку, а напротив меня в коридоре стоял главврач. Он слышал каждое слово. Я не отвернулась. Я смотрела ему в лицо и говорила: в семь буду точно.
Он ничего не сказал. Развернулся и ушёл.
И я тогда подумала: ну, началось.
К Михаилу я добиралась сорок минут – автобус, потом дворами. Игорь, мой муж, в этот вечер не работал, и я попросила его подвезти. Он водит автобус двадцать восемь лет, и руль у него в руках лежит так же, как у меня шприц.
– Фая. – Он сказал это, когда мы уже подъехали. – Ты сколько так ходить будешь?
– Пока хожу.
– А если?
– А если – тогда и подумаю.
Он молча высадил меня у подъезда. Я поднялась к Михаилу. Перевязала. Записала в тетрадку. А жена его, Валентина, всё совала мне в карман сторублёвую бумажку. Я её тут же обратно вернула в банку с гречкой – она знает, что я там оставлю, и потом не ругается.
Дома Игорь сидел на табуретке и клеил мне подмётку. Туфли были уже третий раз на ремонте за этот год.
– Фая. Ты восемнадцать ходишь, а получаешь как за шесть.
– Знаю.
– Тридцать восемь тысяч. И ноги в кашу.
– Игоречек. Я ведь не за деньги.
Он посмотрел на меня и больше ничего не сказал. Только подмётку приклеил особенно тщательно. И утром поставил мне туфли у двери, носком к выходу. Это у него знак такой – «иди, я не держу».
А во дворе у Михаила меня в тот вечер уже видела Лариса. Она ведь живёт в восемьдесят шестом доме, в третьем подъезде. Я её даже не заметила. Она меня – заметила.
***
Через четыре дня главврач вызвал меня к себе. Не одну – при всех. В кабинете сидели Лариса, заведующая отделением, и ещё молодой врач из соседнего участка. Меня посадили напротив.
– Фаина Петровна. До меня дошла информация, что вы продолжаете обходить адреса, не входящие в ваш маршрутный лист. Это правда?
Я могла соврать. Я ведь двадцать пять лет умела врать начальству – так умеют все, кто работает с людьми. Но в этом кабинете сидела Лариса, и она смотрела в пол. И я тут же поняла: она и сказала. Видела меня у Михаила. И ещё к шестерым после смены каждый день за последние четыре месяца.
– Фаина Петровна. Вы понимаете, что вы делаете?
– Понимаю.
– Вы оказываете медицинские услуги вне рабочего графика, без направления, без оформления. Если с пациентом случится несчастье во время вашего «визита», ответственность ляжет на поликлинику. На меня. И на вас, кстати, тоже – уголовная.
– Андрей Викторович. Можно я скажу.
– Скажите.
Я положила руки на стол. Они у меня дрожали – не от страха, от усталости. Я в этот день уже отходила свою смену и ещё три часа после.
– Зоя Ильинична, восемьдесят четыре года, диабет, одна. Михаил Степанович, семьдесят девять, после инсульта, не встаёт. Тамара Васильевна, восемьдесят один, перелом шейки, лежит. Ефим Борисович, семьдесят шесть, онкология, четвёртая стадия. Анна Григорьевна, восемьдесят восемь, деменция. Пётр Иванович, восемьдесят, последняя стадия сердечной недостаточности. Раиса Семёновна, семьдесят девять, тромбофлебит, не ходит. Семеро. Их вычеркнули из моего маршрута одной чертой. А они – не вычеркнулись. Они на кроватях. Они ждут.
В кабинете стояла такая тишина, что было слышно, как у Ларисы скрипит стул.
– Фаина Петровна. Это эмоции. А я говорю про закон.
– А я говорю про людей.
– Вы напишете объяснительную. Сегодня. До конца дня.
Я вышла. В коридоре села на кушетку. Достала из кармана свой мятый список. Развернула. Восемнадцать строчек, никто не зачёркнут. Достала ручку. И подумала, что сейчас впервые за двадцать пять лет напишу не «температура тридцать шесть и шесть», а правду.
И написала. Без хитростей, без оборотов. Я хожу к двенадцати пациентам, не входящим в мой утверждённый маршрутный лист. Семеро из них – лежачие. Прихожу после смены, по своей воле, плату не беру. Делаю инъекции, перевязки, измеряю давление. Если этого не делать – они умрут не от болезни, а от того, что их просто не дошли. Подпись. Дата.
Сдала Ларисе. Она взяла бумагу, не глядя. И сказала тихо, в стол:
– Фая. Я ж не из-за тебя. Я как старшая обязана.
– Ларис. Я тебя не сужу. Просто отойди.
Она отошла. Я ушла домой. А дома Игорь молча налил мне чаю, поставил рядом блюдце с сушками. Не спрашивал. Это у него ещё одна привычка: если жена пришла молча – не лезь.
Я выпила чай, легла. И всю ночь думала про Зою. Завтра ведь у неё инсулин по графику в семь утра.
***
Выговор оформили через три дня. «За оказание медицинских услуг вне рабочего графика, без направления и без оформления соответствующей документации». Подпись главврача. Печать. Бумага.
Лариса принесла её мне в кабинет, в обед. Положила на стол и быстро вышла. Я прочитала. Перевернула. На обороте было пусто.
Двадцать пять лет работы. И первый выговор.
Я сложила бумагу. Положила в карман – туда же, где лежал мой мятый список. И тут же у меня зазвонил телефон.
Соседка Зои.
– Фаечка. Зоя плохая. Я звоню в скорую, но ты бы тоже подъехала.
Я бросила всё. Сумку в зубы, халат не сняла, побежала.
Скорая ехала сорок минут. А я добежала за двенадцать. Зоя лежала в комнате, на полу у дивана, в сознании, но плохая. Сахар – четыре. Холодный пот. Я успела дать ей сладкий чай, поставила укол, удержала её в сознании до приезда бригады. Скорая увезла её в больницу. Я доехала следом. Просидела с ней до полуночи. Сахар выровняли. Жива.
Утром главврач вызвал меня снова.
– Фаина Петровна. Вы вчера, имея на руках выговор, поехали к пациентке вне маршрута. На карете скорой помощи. В моей карете.
– Я в скорую не садилась. Я добежала ногами. Скорая приехала уже после.
– Это не меняет сути.
– Андрей Викторович. – Я полезла в карман. Достала выговор. Положила перед ним. Сверху положила свой мятый лист в клетку. – Вот ваша бумага. А вот моя. На моей восемнадцать адресов. На вашей шесть. Зоя Ильинична на моей – есть. На вашей – нет. И если бы я вчера не побежала, она была бы сегодня в морге. Не в больнице.
– Фаина Петровна. Я вас прошу. Вы понимаете, чем это закончится?
– Понимаю. Уволите – пойду в соседнюю поликлинику. Не возьмут – пойду в хоспис. Не возьмут – буду ходить просто так. У меня халат свой, шприцы по двадцать рублей в аптеке, сумка не казённая. Я двадцать пять лет ходила. И завтра пойду. Хотите – увольняйте. Хотите – пишите второй выговор. Третий пишите. Я к Зое всё равно завтра приду в семь утра. Потому что в восемь у неё ведь инсулин.
Я встала. Лист свой со стола забрала. А выговор – оставила.
В коридоре меня догнала Лариса. Схватила за локоть.
– Фая. Ты что делаешь.
– Ларис. Отстань.
– Тебя же уволят.
– Ну и пусть.
Я вышла на улицу. Был апрель, грязно, серо, ветрено. Дошла до автобусной остановки, села на лавку. Достала мятый список. Развернула. Восемнадцать строчек. И я подумала: завтра в семь – Зоя. В восемь тридцать – Михаил. В десять – Тамара. И так до вечера.
Никого не вычеркнула.
Потом домой. Игорь ждал. Не спрашивал. Только сказал:
– Туфли у двери.
Я посмотрела. Стояли носком к двери. Подмётки свежие.
***
Прошла неделя.
Главврач со мной даже не здоровается. Проходит мимо, как мимо стены. Лариса в коридоре отворачивается – ей стыдно, я знаю, но я её не виню. Она своё сделала, я своё. И молодой врач из соседнего участка кивает мне быстро, как будто боится, что увидят. Никто не подходит, не спрашивает, не зовёт пить чай в ординаторскую. Я обедаю одна, в кабинете, с термосом. Меня в коллективе тоже вычеркнули – так же, как двенадцать адресов из маршрута. Только зачеркнуть человека на самом деле труднее, чем строчку в листе.
А дома Игорь молчит особенно тщательно. Утром ставит туфли у двери, носком к выходу. Вечером – клеит подмётки. Не говорит ни «бросай», ни «иди дальше». Просто ставит туфли. И это его способ сказать, что он со мной.
Маршрутный лист теперь – два. Казённый – на столе у Ларисы, шесть адресов, всё по приказу. А мой – в кармане халата, восемнадцать, мятый, по краям обтрепался. Я его за неделю разворачивала, наверное, раз сорок. Бумага уже почти сквозная на сгибах. Но все адреса – читаемы.
Зоя из больницы вернулась. Вчера я к ней зашла. Она сама открыла мне дверь – впервые за месяц встала с коляски, дошла на ходунках. Открыла, посмотрела и сказала:
– Фая. Я ведь думала, тебя уволили.
– Не уволили, Зоя Ильинична. Пока хожу.
– Как мы сегодня?
И это она у меня спросила. Первый раз за одиннадцать лет. Я засмеялась. Так, как давно уже не смеялась – коротко, в нос.
Сегодня утром я надела форму. Халат свежий, накрахмаленный. Туфли у двери стояли носком к выходу. Я взяла сумку – свою, не казённую. Положила в карман мятый лист. Спустилась во двор. Автобус мне даже не был нужен – я знаю, как пройти через дворы, чтобы выйти к Зое за двадцать минут.
Я иду. Не по маршруту. По совести.