В два часа дня телефон зазвонил.
Ирина Васильевна сидела на кухне в халате поверх ночной рубашки. На столе — кружка остывшего чая.
На экране высветилось «Андрюша».
Она не сразу взяла. Смотрела и не верила. Свадьба полным ходом — а он звонит ей.
Подняла на пятом гудке. В трубке били музыка, гудел зал, кто-то смеялся прямо в микрофон.
— Мам. Мы расписались.
— Поздравляю, сыночка.
— Мам. Ты бы пришла.
Она закрыла глаза. Представила длинный стол, белую скатерть, бокалы — и сына где-то в туалете, у окна, с телефоном.
И ответила.
– Ир, ты что, плачешь?
Тамара стояла на пороге с банкой огурцов. Я отвернулась.
– Не плачу. Лук резала.
– В пятницу вечером? Без обеда?
Я промолчала. Семь лет уже одна, и за это время научилась одному: при чужих не реветь. При сыне тем более. Десять лет назад, когда хоронили мужа, я при Андрее не плакала ни разу – ни на могиле, ни на сорок дней. Сын был мальчишкой, шестнадцать ему было, и я сказала себе: матери нельзя слабости. Если мать сядет – у ребёнка пол под ногами провалится.
А сейчас я сидела на кухне, в халате, и текло само по себе, без причины. Просто текло.
– Сын чего натворил? – Тамара поставила банку на стол и села напротив.
– Женится.
– Так радоваться надо!
– Ага.
Тамара посмотрела на меня. Соседка пятнадцать лет, она знает всю историю – про Лизу, про скандал, про два года, в течение которых я порога их квартиры не переступала.
– Когда?
– Двенадцатого сентября. Через три недели.
Тамара кивнула, помолчала.
– А ты?
– А я не знаю, Тома.
И тут оно во мне поднялось – то, что я два года толкала вниз, под рёбра, под сердце. Воспитательница со стажем, тридцать лет в саду, – я умела детям сопли вытирать и мамочкам объяснять, что Ванечка кусается не потому, что плохой, а потому что три года, возрастной кризис. Я всех успокаивала. И себя тоже.
А вот теперь не получалось.
– Лиза мне приглашение не присылала, – сказала я. – Сын позвонил. Сказал по телефону: «Мам, мы расписываемся двенадцатого, придёшь?» Как на корпоратив зовут. Как чужую тётку.
– А ты что?
– Сказала – приду.
Тамара хмыкнула.
– Точно придёшь?
Я посмотрела в окно, где сентябрь только начинался: пыль на стекле, голуби на проводах, моя обычная жизнь, в которой сын появлялся раз в три недели, минут на пять, по телефону. «Мам, всё нормально? Ну ладно. Целую».
Двадцать семь лет я его растила, из них семь – одна. И вот теперь у него свадьба, а я сижу в халате и слушаю, как соседка ставит мне банку огурцов, потому что больше никто ко мне не приходит.
– Не знаю, Тома, – повторила я. – Правда не знаю.
Она встала, налила мне чаю молча. Тамара хорошая, не сюсюкается. Просто наливает чай.
Я взяла кружку. Руки немного дрожали, и я сжала пальцы, чтобы Тамара не увидела, – но она, конечно, увидела.
– Ир.
– А.
– Ты ему в трубку что сказала, когда он звонил?
– Что приду.
– А чего хотела сказать?
– Что больно.
***
В их новой квартире я не была два года, с того самого скандала. Они с Лизой снимали однушку на «Юго-Западной» – крохотную, в новом доме. Я к ним заходила первый год часто: для них всё было готово – борщ в банке, пирожки в фольге, шторы я им сама вешала, потому что Лиза не умела с гардиной справляться.
И я думала, что я помогаю. Была в этом полностью уверена.
А она терпела. Молча, два года терпела. Я приду – она вежливо здоровается, чай мне нальёт, посидит, уйдёт в комнату. А я Андрюше рассказываю, что в магазин сходила, какой хлеб взяла, кому ботинки занесла. Сын слушает. Лиза в комнате не выходит.
Я думала – характер у неё такой, тихий.
А потом всё взорвалось.
Это было в феврале. Я пришла без звонка, потому что несла им курицу – фермерскую, специально для них взяла. Открыла дверь Лиза, в халате, и сразу было видно, что у них с Андреем шёл какой-то разговор: Лиза была красная, а он сидел в кухне.
Я прошла, как обычно: сняла куртку, сказала: «Я тут курочку принесла, разделать?»
И Лиза ответила:
– Ирина Васильевна, мне нужно с вами поговорить.
Я почувствовала, как у меня где-то внутри живота холодно стало. Этим тоном она со мной говорила впервые.
Усадила меня на диван, села напротив. Андрей в кухне стоял спиной и не вышел.
– Ирина Васильевна, я больше не могу. Я два года живу в чужом доме.
– В каком чужом, Лизонька?
– В этом. Это не моя квартира – это ваша. Вы приходите, когда хотите. Решаете, что покупать. Говорите Андрею, как со мной разговаривать.
– Лиза, это неправда.
– Это правда. И я вас прошу – пожалуйста, не приходите. Хотя бы полгода. Дайте нам разобраться.
Я посмотрела на сына.
Сын стоял спиной. Не повернулся.
И я тогда сделала самое глупое, что могла: встала, надела куртку, взяла сумку с курицей и ушла молча. Даже «до свидания» не сказала. И за эту мою гордость я потом два года расплачивалась, потому что тот, кто молча уходит, – тот сам себя из дома сына вычёркивает. А я хотела, чтобы вычеркнули они. Чтобы хоть кто-то догнал на лестнице. Никто не догнал.
Я шла домой пешком. Семь остановок, февраль, минус двадцать. Шла и говорила себе: матери нельзя слабости, не реви.
Дома сняла сапоги, села на пол в коридоре, и тогда уже завыла – тихо, по-собачьи, потому что услышать меня было некому.
Сын позвонил через четыре дня.
– Мам, прости.
– За что, сыночка?
– Что я молчал. Лиза, ну она такая, ты не обижайся, это пройдёт.
Я тогда подумала – да, пройдёт, молодые, разберутся.
А оно не прошло, а длилось два года: звонки раз в три недели, минут на пять – «Мам, всё нормально? Ну ладно». Никаких «приди». В те дни рождения, на которые я раньше пирог пекла, было только «спасибо, мам, поздравляю» в трубку. И всё.
Я привыкла, и это самое страшное. Человек ко всему привыкает – даже к тому, что у него сын вроде есть, а вроде и нет.
А двенадцатого сентября – свадьба. Через три недели.
И я лежала вечером на диване, в халате, смотрела в потолок и думала – ну как же я туда пойду. Кем? Гостем номер двадцать семь? Сяду в углу, рядом с какой-нибудь Лизиной тётей, буду улыбаться?
Мать жениха – это та, кому жених в глаза смотрит. А мне сын в глаза не смотрел два года.
Я повернулась к стене и почувствовала, как у меня снова течёт – молча, без звука. И подумала – Андрюша, мальчик мой, ты-то понимаешь, что ты со мной сделал?
Через три дня в дверь позвонили.
***
Я открыла дверь и увидела Лизу.
Она стояла на пороге одна, тонкая, в светлой куртке, и в руке у неё был белый конверт.
– Здравствуйте, Ирина Васильевна.
– Здравствуй.
Я её два года не видела. Если бы встретила на улице – прошла бы мимо. Она стала старше, и круги под глазами появились, которых раньше не было. И эта вежливая твёрдость в голосе – её она, наверно, всю жизнь нарабатывала.
– Можно зайти?
Я отступила. Лиза прошла в коридор, не разулась, осталась стоять на коврике.
– Андрей просил передать. Это приглашение.
Она протянула конверт. Бумага плотная, дорогая, на конверте золотом – «Андрей и Елизавета». Я почему-то именно на это слово смотрела – на «Елизавету», на полное имя. Как будто она этим конвертом мне говорила: я теперь не Лиза, я теперь Елизавета. Жена.
Я взяла. Руки не дрожали – я уже была в той точке, где руки не дрожат.
– Спасибо.
Мы стояли в коридоре. Она не уходила. Я не приглашала её на кухню.
И тут она сказала:
– Ирина Васильевна, я понимаю, что между нами всё непросто. Но я бы очень хотела, чтобы вы были.
Я посмотрела на неё.
За эти секунды я пережила всё, что во мне за два года накопилось: курицу в феврале, сапоги в коридоре, семь остановок пешком, звонки раз в три недели, спину сына в той кухне.
И сказала:
– Лиза, я приду на свадьбу, когда меня пригласят как мать. А не как мебель.
Она побледнела.
– Что вы имеете в виду?
– Что приглашение мне должен был привезти сын. Сам. И не за три дня. И не молча два года перед этим.
– Ирина Васильевна, мы…
– Я не закончила. Я тебя ни в чём не виню, Лиза. Ты молодая, ты меня испугалась, ты меня выгнала – это твоё право, и я даже думаю, что в чём-то ты была права. Я приходила без спроса, я и правда лезла. Но ты сейчас стоишь в моём коридоре через два года и зовёшь меня на свадьбу через посредника – это не приглашение, это формальность.
Лиза молчала.
– А я уже не та женщина, которая бегает за формальностями.
Она кивнула один раз, развернулась, открыла дверь. И там, на пороге, обернулась.
– Я скажу Андрею, – сказала она тихо. И ушла.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце стучало где-то в горле, и я думала – Господи, что я наделала, она же первая шаг сделала, она же сама приехала, а я её – мордой об стол. Двадцатисемилетнюю девочку. В моём коридоре.
Но потом подумала – а сын-то сам где? Сорок минут на маршрутке, он два года не мог.
И мне стало легче. Не хорошо, не правильно, просто – легче.
Я пошла на кухню, села. И впервые за две недели поела – гречку с молоком, как в детском саду, той самой ложкой, из которой я Андрею в три года кашу совала. Ела и плакала, и уже привыкла, что у меня течёт. Стало как погода.
К вечеру позвонил сын.
– Мам.
– Андрюша.
– Лиза мне рассказала.
– Я слышу.
– Мам, ну зачем ты так?
И вот тут я встала на ту же ступеньку, что и Лиза в моём коридоре. Сказала ему спокойно, ровно, как воспитательница в старшей группе:
– Андрей, если ты сейчас защищаешь жену – это понятно. Но ты не очень понимаешь, кому больно. Я подскажу. Больно – мне, уже два года больно. И сегодня ты позвонил впервые не для того, чтобы спросить, как я, а чтобы заступиться за неё.
В трубке стало тихо.
– Я приду на свадьбу, если решу. Решу – сама.
– Мам.
– Спокойной ночи, сын.
И я положила трубку, а сразу подняла снова, потому что мне стало жутко: я двадцать семь лет никогда первая трубку не клала. Хотела перезвонить, сказать – Андрюша, я не то имела в виду, я тебя люблю.
Но не перезвонила.
Положила телефон лицом вниз и пошла в комнату, села перед сервантом. Там стояла фотография мужа – Серёжа, в свитере, на даче, за два года до того как умер.
– Серёг. Что мне делать.
Серёжа не ответил. Он никогда не отвечает.
Но я почувствовала кольцо у себя на груди – его обручальное, на цепочке. Двадцать четыре года носила на пальце, семь лет – на шее. Холодное, лёгкое.
Я сжала его в кулаке и подумала: Серёж, я не пойду. Если он мать сына не уважает – он и жену уважать не научится. Пусть учится сам.
А я останусь дома.
Тамара пришла на следующее утро, увидела меня и сказала:
– Решила?
– Решила.
– Ну и слава богу.
Через десять дней была свадьба.
***
Двенадцатого сентября я проснулась в семь утра.
Не собиралась просыпаться рано – думала, буду спать до двенадцати, потом встану, напьюсь чаю, посмотрю кино какое-нибудь и так доживу до вечера. Но нет, глаза открылись в семь, и больше я их закрыть не смогла.
Свадьба была назначена на двенадцать – роспись в загсе, потом банкет в каком-то ресторане на Большом проспекте. Я знала это всё, потому что Тамара по своим каналам выяснила: у неё была сестра, у сестры – соседка-парикмахерша, у парикмахерши – клиентка с этого банкета. Деревенский интернет работает быстрее любого телеграма.
В одиннадцать утра я надела халат поверх ночной рубашки и поняла, что больше ничего надевать не буду. Это был мой костюм на свадьбу.
В двенадцать представляла, как они выходят из машины. В двенадцать тридцать – как ставят подпись. В час – как им кричат «горько» в первый раз. Я считала эти моменты в голове, как часы тикают.
В два часа дня позвонил Андрей.
Я не сразу взяла трубку – смотрела на экран и не верила. Свадьба полным ходом, а он мне звонит.
Подняла на пятом гудке.
– Мам.
– Андрюш.
В трубке шумело: музыка била в стенку, гул голосов, кто-то смеялся прямо в микрофон. Я закрыла глаза и очень ясно представила длинный стол, белую скатерть, бокалы – и сына где-то в углу, в туалете или у окна, с телефоном.
– Мам, мы расписались.
– Поздравляю, сыночка.
– Мам, ты бы пришла.
– Андрюш, я не приду.
В трубке стало тихо. Потом он сказал:
– Это из-за того, что я не приехал?
– Это много из-за чего.
– Мам, я виноват. Я понимаю.
– Сегодня твой день, сын, не порть его. Поезжай к жене, скажешь ей – мама поздравляет.
– Мам, я…
– Сын, я тебя двадцать семь лет растила. Сегодня твой день, не мой. Иди празднуй. Я тебя люблю.
И я нажала отбой, положила телефон на стол.
И тут оно пришло – то, что я сдерживала с того самого февраля. Села на пол, как тогда, в коридоре после курицы, только теперь не выла. Просто слёзы шли – тихо, ровно, как из крана течёт. Без причины уже, просто потому что некуда было это девать.
Меня нашла Тамара. Пришла часа через полтора, увидела меня на полу и села рядом – не на стул, на пол, в юбке.
– Ир.
– Тома.
– Идиоты они оба, и сын твой, и невестка.
– Я тоже идиотка.
– Все идиоты, это нормально.
Мы посидели на полу. Тамара принесла бутылку – не вина, водки. Налила себе и мне по полтиннику, сказала: «За мать жениха». Я выпила и впервые за день засмеялась, коротко, на полсекунды. Засмеялась и снова заплакала.
До вечера я просидела дома, не выходила, никому не звонила. Тамара ушла часов в восемь, оставила мне суп.
Ночью не спала. Лежала и думала о всём этом – о феврале, о курице, о Серёже, о том, как Андрюша в детстве, в саду, бежал ко мне через всю площадку и кричал «мама-мама-мама», когда я приходила его забирать. Тогда он бежал. А теперь – в трубке, через музыку: «Мам, я виноват».
Уснула под утро.
И проснулась с одной мыслью – он не приедет. Сын не приедет. Я для него теперь старая мать, которая обиделась и не пришла на свадьбу. Я сама себя из его жизни убрала.
Прошло пять дней.
***
На пятый день, в среду, в дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стоял Андрей – один, без Лизы, в обычной серой куртке, не в свадебном костюме, с пакетом в руке.
– Мам.
– Здравствуй.
Я отступила, и он зашёл.
И я увидела, как он сутулится – он всегда сутулился, когда был виноват. В четыре года, когда разбил мою чашку. В четырнадцать, когда курил за гаражами и я нашла. Сейчас точно так же – высокий, как Серёжа, и плечи вперёд.
Он прошёл на кухню, не разулся, поставил пакет на стол. В пакете была свадебная фотография в рамке.
Я посмотрела на неё. Андрей и Лиза, между ними – родители Лизы, мать и отец, оба в костюмах. И всё. Никого больше с нашей стороны. Серёжа умер. Я не пришла.
Половина рамки – пустая.
Андрей сел за стол, я села напротив, и между нами лежала эта фотография.
Он молчал минуты две. Потом сказал:
– Мам, я уродом был.
Я ничего не ответила.
– Я уродом был два года, мам. Выбирал между двумя женщинами и сделал вид, что выбора нет. Что есть только Лиза. А ты – ну, ты как-нибудь, ты сильная, ты потерпишь.
Я слушала.
– Я выбрал жену, мам, я с ней живу, не отказываюсь. Но это не значит, что тебя нет. А я сделал вид, что тебя нет. Я малодушный, мам, просто малодушный.
Он смотрел в стол.
– Прости меня. Знаю, что это слово ничего не стоит, знаю, что два года – это не два дня. Но ничего другого у меня нет.
Я молчала.
И вот тут – впервые за десять лет – заплакала перед сыном.
Не отворачивалась, не вытирала, просто сидела и роняла слёзы ему в лицо, потому что у меня не осталось сил быть «сильной матерью» из его рассказов. Я была матерью, которую он выкинул из жизни, и я плакала.
Он встал, хотел подойти. Я подняла руку.
– Сядь.
Он сел.
– Андрюша, я тебя двадцать семь лет растила. Из них один год – против. Это многовато, сын. Очень многовато.
Я вытерла лицо рукавом халата.
– Но я тебя люблю. Потому что мать. И потому что больше у меня никого нет.
Он сидел и тоже плакал. Я впервые видела его взрослого плачущим – он плакал в свои двадцать семь так же, как в шесть, когда у него сломался велосипед на даче: без звука, только плечи тряслись.
– Я тебя не прощу сегодня, – сказала я. – Сегодня я тебя только впустила обратно в коридор. Дальше посмотрим.
Он кивнул.
– Лиза знает, что ты здесь?
– Знает.
– И что сказала?
– Сказала: «Поезжай. И не торопи её».
И я подумала: значит, и она поняла. Поздно, но поняла.
Андрей просидел у меня часа три. Мы не говорили о свадьбе, говорили о всякой ерунде – про работу его, про соседку Тамару, про то, что в подъезде наконец починили лифт. Это была первая нормальная встреча за два года.
Когда он уходил, я ему сказала:
– Фотографию оставь. Я её поставлю.
– Мам, там же…
– Знаю. Поставлю.
Он ушёл. Я закрыла дверь.
Взяла рамку и пошла в комнату, к серванту, поставила её рядом с фотографией Серёжи. Серёжа в свитере на даче – и Андрей с Лизой и её родителями. Половина рамки пустая.
Я смотрела на это долго.
А потом сказала вслух – Серёже:
– Серёг. У нас сын женился. Без нас. Но он пришёл.
И впервые за неделю нормально уснула.
Через месяц позвонила Лиза.
– Ирина Васильевна. Приходите к нам на чай. Пожалуйста.
Я молчала секунд десять, потом сказала:
– Приду.
***
Прошёл год.
Я была у них в квартире раз шесть за это время, не больше. Не лезу, не привожу курицу без звонка, шторы не вешаю. Прихожу, когда зовут, сижу, пью чай, ухожу. Лиза ко мне обращается «Ирина Васильевна», не «мама», и я не настаиваю.
Андрей звонит раз в неделю сам, без напоминаний. Иногда заезжает один – помочь по квартире. Иногда мы ходим с ним на кладбище к Серёже.
Свадебная фотография стоит на серванте, половина рамки пустая. Я её не убирала.
Месяц назад Лиза родила. Мальчика назвали Сергеем – в честь Серёжи. Андрей позвонил мне первой. Не Лизиной матери. Мне.
Я приехала. Лиза лежала бледная, без косметики, и когда я вошла – заплакала. Не от боли, от чего-то другого. Я села рядом и взяла её за руку – впервые за всё это время.
– Спасибо, что пришли.
– А куда я денусь.
Мы посидели молча. Андрей стоял у окна и смотрел на нас, как будто не верил, что мы в одной палате, рядом.
А я сидела и думала: сейчас всё хорошо? Нет. Я невестке руку держу, а в голове у меня тот февраль, сапоги в коридоре, спина сына в кухне. Это никуда не делось. Будет со мной до могилы.
Но рядом – внук. Маленький, красный, в одеяле.
Тамара спросила меня вчера на лавочке:
– Помирились?
– Не помирились. Учимся жить рядом.
– Это лучше или хуже?
– Это честнее.
А вечером я смотрела на свадебную фотографию и думала – правильно ли я тогда сделала. Что осталась в халате, на полу, с Тамарой и водкой.
Может, надо было через себя – прийти, улыбнуться, проглотить?
А может, и нет. Если бы я тогда пришла и проглотила – он бы и не приехал ко мне через пять дней. Решил бы, что мать стерпит. Мать же мать, без неё никуда.
А я не стерпела. И он приехал.
Перегнула я тогда? Или права была – не пойти?