Алёна нажала кнопку домофона. Лифт поехал. Пока ехал, она открыла телефон и поставила режим съёмки.
— Девочки, едем к маме, — сказала она в камеру. — Сейчас покажу, чем у меня семидесятичетырёхлетняя бабуля занимается. Спойлер: варежки. Вяжет. Внукам.
Смайлик. Смех.
— Подписчики просили контента про быт. Будет вам быт.
Лифт остановился. Алёна не убрала телефон. Дверь открыла свободной рукой.
В комнате на столе лежала рыжая шерсть и две спицы. Тамара Фёдоровна сидела над ней, не подняв головы.
— Опять ты за своё, мам.
Камера была включена.
– Опять ты за своё, мам.
Алёна стояла в дверях, не сняв пальто, и смотрела на стол. На столе лежала рыжая шерсть, две спицы и начатая варежка – ровно два ряда. Я не подняла головы.
– Здравствуй, дочь.
– Я говорю – опять. Октябрь только начался.
– А я в октябре всегда сажусь. Ты знаешь.
Сорок лет я просидела за вязальной машиной на фабрике, и всё это время руки делали одни и те же движения, перебирали одни и те же нитки – менялись только цвета. Когда фабрику закрыли, мне было шестьдесят два, и я думала – всё, отвязалась. Но руки сами потянулись к спицам, потому что без них пальцы немели уже к вечеру.
– Мам, ну сколько можно. У тебя ведь артрит.
– Артрит у меня двадцать лет. И ничего, вяжу.
Она прошла в комнату, села напротив и достала телефон. Я знала эту привычку – сначала телефон, потом разговор. Она и за обедом так сидела, и в гостях, и даже когда отец умирал. Телефон – её щит.
– Кому ты вяжешь-то?
– Внукам.
– Мам. Дети сейчас в горнолыжных перчатках ходят. С мембраной. У Мишки – по две тысячи пара.
– А я по триста рублей мотка возьму – и им же на руки.
Она подняла глаза. В них было то, чего я больше всего не любила – не злость, не раздражение, а пустота. Будто говорит со старухой в очереди.
– Ну вяжи, вяжи. Только зачем?
Я взяла спицы. Пальцы у меня кривые – суставы вспучило ещё лет в пятьдесят. Узлы. На безымянном правом – самый большой, как горошина под кожей. Но спицы я держу твёрдо, потому что это руки помнят сами, без головы.
– Затем, что у меня пятеро внуков. И каждому я вяжу по две пары. Одна на мороз, другая на слякоть. Получается десять пар за сезон.
– Мам, ну ты слышишь себя? Десять пар. Ты ведь два месяца сидишь над ними.
– Октябрь и ноябрь. По четыре часа за вечер. Я считала.
Она хмыкнула. Подняла телефон выше – и я увидела, что она снимает.
– Алён, убери.
– Да я для себя. Подписчики просили показать, чем мама занимается.
– Какие подписчики?
– У меня тысяча двести человек подписаны, мам. Я веду блог про фитнес и быт.
Я не знала, что сказать. Тысяча двести человек – это полтора зала на стадионе, где мы с мужем были на концерте в семьдесят шестом. И вот теперь полтора зала чужих людей будут смотреть, как старуха вяжет варежки.
– Не снимай меня.
– Я руки только. Лицо не беру, не бойся.
И всё-таки сняла. Я слышала, как телефон тихо звякнул – значит, выложила. Куда-то. К ним.
Она ушла через час. Сказала, что зайдёт в воскресенье и заберёт, если что готово. Я кивнула. Села обратно к столу.
В тот вечер я связала восемь рядов. Рыжая шерсть мягко скользила по спицам. Я вязала Мишке – он младший, ему семь. И Мишка любит варежки. Прошлой зимой он мне сказал по видеозвонку: «Бабушка, у меня все ребята уже потеряли свои, а мои целые». Я тогда заплакала на кухне, тихо, чтобы он не видел.
Потом связала ещё ряд и положила работу. Спицы я никогда не вынимала из недовязанного. Так и оставляла – стоят в петлях, ждут утра.
А утром позвонит соседка Нина и скажет одну фразу. После неё я больше двух дней не возьму спицы в руки.
***
– Том, ты в интернет лезешь?
Нина стояла на пороге в халате, без платка. У неё всегда так – если новость, то без платка, всё забывает.
– Ты знаешь, не лезу.
– Так. Заходи ко мне. У меня внук показал.
Я пошла как была – в кофте, в тапках. Через площадку. У Нины на столе ноутбук, она его внука держит специально для таких дел. Внук, Витька, сидел рядом и смотрел в пол.
– Тёть Том, не сердитесь. Я просто подумал – вы должны знать.
Он развернул экран. Видео было короткое, минуты полторы. Сначала мои руки крупным планом – узлы, спицы, рыжая шерсть. Потом голос Алёны, весёлый, с прихохатыванием:
– Смотрите, девочки. Двадцать пятый год на дворе, а у меня мама вяжет варежки. Внукам. Десять пар. Кому это вообще нужно? Дети в термоперчатках, а бабушка – с любовью, ниточка к ниточке.
И смайлик. Жёлтый, со слезами от смеха.
Под роликом висели цифры. Лайков – четыреста двенадцать, а комментариев под ними сто восемьдесят шесть.
– Открой комментарии, – сказала я.
Витька замешкался.
– Тёть Том, вы точно?
– Открой.
Он открыл. Я читала медленно, глазами по строчке. «Бабки жгут». «У меня такая же, девочки, спасу нет». «Подарите кому-нибудь, не выбрасывать же». «Скоро будут носки в посылках». «Моя свекровь тоже, ха-ха». «Зачем так париться, когда всё в магазине». Один комментарий был добрый – какая-то женщина писала, что её мама тоже вязала и она до сих пор хранит. Этот комментарий стоял внизу. Над ним смеялись.
Я смотрела на экран. Нина стояла рядом и молчала. Витька тоже молчал.
– Сколько часов это уже висит?
– Со вчера, – сказал Витька. – Со вчерашнего вечера.
Со вчерашнего. С того, как Алёна вышла от меня, села в машину и нажала кнопку.
Я встала. Поблагодарила Витьку. Сказала Нине – не провожай. Дошла до своей квартиры. Села к телефону. Набрала Алёну.
– Мам, чего? Я на тренировке.
– Сними видео.
– Какое?
– Где мои руки.
Она помолчала. Потом засмеялась. Этот смех я знала – так она смеялась, когда ей было неловко, но признаваться не хотелось.
– Мам, ну ты что. Это ведь шутка. Все так делают, у всех мамы вяжут.
– Сними.
– Поздно уже, мам. Оно разошлось. Триста человек репостнули. Никто на меня не обиделся, я ведь не оскорбила. Я по-доброму.
– Алёна. Сними.
– Мам, ты не понимаешь интернет. Это формат такой – про быт, про мам. Все смеются, никто ничего плохого не имеет в виду. У меня после этого ролика сорок новых подписчиков пришло.
Я положила трубку.
Села на кровать. Руки на коленях. Узлы на пальцах – большие, твёрдые. Я смотрела на них долго. И понимала, что это руки моей матери, и её матери, и её матери. У всех у нас они одинаковые – к шестидесяти артрит, к семидесяти узлы, к восьмидесяти не разогнёшь. Это рабочие руки. Я ими варежки вязала ещё когда дочь свою в первый класс собирала.
Сорок новых подписчиков, сказала она.
***
Через два дня позвонила Лиза. Внучка. Старшая, четырнадцать лет.
– Бабуль, привет. Можно я с тобой поговорю?
– Конечно, Лизонька.
Она включила видео. Сидела у себя в комнате, в той самой, где я была у них в гостях прошлой весной. Розовые шторы.
– Бабуль. Ты видела ролик?
– Видела.
– Я не знала, выкладывать тебе или нет. Мама сказала – не показывайте бабушке, она расстроится. А я думаю – нет, надо. Ты должна знать, как это выглядит. Со стороны.
Она была серьёзная. На четырнадцать лет – серьёзная, как взрослая.
– Покажи, Лизонька.
Она развернула экран. Видео шло то же самое. Я смотрела ещё раз. Свои руки, чужой голос, рыжая шерсть. Смайлик. И лайков уже не четыреста двенадцать, а пятьсот семьдесят.
– Бабуль, я пыталась маме сказать. Что это плохо. Она говорит – ты не понимаешь, я никого не оскорбляю. Я просто пошутила. Бабуль, я хотела извиниться за неё. Если можно.
– Не надо тебе извиняться, Лиза. Не твоя вина.
– Мне просто стыдно.
Я смотрела на свою внучку. Розовые шторы. Серьги-гвоздики – я ей дарила на тринадцать. Глаза умные. Не в мать.
– Лизонька. Скажи мне одно. Мишка видел?
Она опустила голову.
– Видел. Ему мама показала. Он смеялся. Мам сказала – смотри, какая у нас бабушка прикольная.
Прикольная.
Я кивнула. Сказала Лизе, что всё хорошо и чтобы она не переживала. Что бабушка её любит. Положила трубку.
И тогда я встала, подошла к столу, взяла начатую варежку. Рыжую. Мишкину. Воткнула в неё спицы поглубже – так, чтобы петли не съехали. И положила на полку, в шкаф, между альбомом со свадебными фотографиями и коробкой с пуговицами. Закрыла дверцу.
Села на стул посреди кухни. Руки положила на колени.
Тихо. Тикают часы. Вечер.
Я не плакала. Но было такое чувство, будто я разучилась дышать – а потом вспомнила, как, и стало проще. Только дыхание другое. Без вязания.
И я подумала – ну вот. Семьдесят четыре года. Всю жизнь спицы. И теперь – не буду.
И не буду.
А завтра внук Мишка позвонит и спросит про варежки. И я не буду знать, что ему ответить.
***
Мишка позвонил через неделю. Голос детский, торопливый.
– Бабушка, привет. А ты варежки уже вяжешь? Мам сказала – ты вяжешь, и мне рыжие будут.
– Не знаю, Мишенька. Не знаю.
– А когда узнаешь? Мне ведь нужны. У меня прошлогодние совсем стёрлись.
– Скоро узнаю.
Он помолчал. Маленький, не понимает.
– Бабушка, ты заболела?
– Нет, родной.
– А почему голос такой?
– Уставшая.
– Ты отдохни. И связи. Я подожду. Я тебя люблю.
Он положил трубку первым. А я долго сидела у телефона.
Ему семь лет. Он просит варежки. И семь зим Мишка носил мои – одну за одной, рыжие, синие, серые с белой полосой. Я каждую помнила. Я их вязала, считая ряды, и думала про его маленькие ладошки.
Мишка не виноват.
Но если я сейчас встану и довяжу – значит, всё было нормально. Значит, можно. Значит, дочь права – «мам, ты не понимаешь интернет».
А я понимаю. Очень хорошо понимаю. Тысяча двести человек смеялись над моими руками, и сто восемьдесят шесть из них даже написали под этим: «бабки жгут», «спасу нет», «выбрасывайте». И моя дочь – моя дочь, которую я кормила тридцать лет – собрала под этим сорок новых подписчиков.
Я не встала.
Спицы остались в шкафу, в рыжей варежке, между альбомом и пуговицами.
И в тот вечер впервые за сорок лет в доме был октябрь без шерсти на столе.
***
Прошёл год. Октябрь две тысячи двадцать шестого.
Лист на берёзе под окном жёлтый, и ветер срывает его ровно, по одному. Я смотрю в окно и пью чай. Пятый день уже пью с лимоном, не с сахаром. Сахар надоел.
Звонит телефон. Алёна.
– Мам, привет. Как ты?
– Ничего, дочь. Жива.
– Слушай, я чего звоню. Мишка про варежки спрашивал. Говорит – бабушкины самые тёплые. Прошлогодние совсем дырявые, выбросили. Ты ведь вяжешь сейчас? Октябрь.
Я молчала. Долго. Она забеспокоилась.
– Мам? Ты слышишь?
– Слышу.
– Так что? Ему, может, рыжие? Он рыжие любит.
А спицы лежат в шкафу. Между альбомом и коробкой. Я их не трогала год. Один раз только открывала шкаф – пуговицу искала. Видела. Закрыла.
– Алён.
– Да, мам.
– Мишке, говоришь, понравились?
– Понравились. Очень.
– А ты в интернете про эти варежки тоже напишешь? Когда он их получит? Чтобы тысяча двести человек посмеялись?
В трубке стало тихо.
– Мам. Ты что, до сих пор? Из-за того ролика? Мам, это ведь год назад было. Я уже забыла.
– А я нет.
– Мам, ну хватит. Что ты как маленькая. Все нормальные люди давно забыли.
– Я не нормальный человек, Алёна. Я твоя мать.
И снова тишина. Я слышала, как она дышит – коротко, прерывисто.
– Так вязать будешь?
– Нет.
– Совсем?
– Совсем.
– А внуки? Им-то за что?
– А им ничего. Им мать есть. Пусть мать им и купит. В магазине. Триста рублей за пару – я считала.
– Мам, ты серьёзно?
– Серьёзнее некуда.
Она молчала. Потом сказала – тихо, и я в этом тихо услышала впервые за много лет настоящий её голос:
– Ну и пожалуйста.
И отключилась.
Я положила трубку. Подошла к шкафу. Открыла. Рыжая варежка лежала ровно, и спицы стояли в ней крепко – петли не съехали. Я хорошо воткнула. Связано всего ничего: те первые два ряда плюс восемь, которые я довязала в тот вечер.
Закрыла шкаф.
Потом был ноябрь. Лиза мне написала в мессенджере – мама на меня обижается, говорит, я бабушку настроила. Я ответила – никто никого не настраивал, Лизонька, ты ни при чём. Лиза написала «я тебя люблю». Я написала «и я тебя».
А на Новый год Алёна позвонила, поздравила. Через минуту положила. Подарок не прислала. И я тоже не прислала.
Мишка позвонил сам. Спросил про варежки ещё раз. Я сказала – не вяжу больше, Мишенька, руки болят. Он сказал – а мама купила в магазине, чёрные, с пальцами отдельными, и они мне нравятся, но твои были теплее. Я сказала – носи эти, родной, эти тоже хорошие.
Он не плакал. Просто сказал – я тебя жду в гости.
А я сижу. Чай с лимоном. Шкаф закрыт. Спицы там, в рыжей варежке, и они там и останутся. Потому что если я их сейчас достану – значит, можно. Значит, выложить материны руки в интернет на потеху – это нормально, мама поворчит и довяжет.
Нет. Не довяжет.
Дочь не звонит уже третью неделю. Говорят, у неё тысяча восемьсот подписчиков теперь. Растёт.
А я сплю спокойно. Странно, но сплю. Первый год без спиц – а сплю как в молодости.
Перегнула я, девочки? Внуки-то ни при чём, скажете вы. И будете правы наполовину. Потому что внуки – у дочери. А мать у внуков – одна. И эта мать своими руками выставила бабушку в интернет на четыреста смайликов.
Что скажете? Простили бы дочь – и довязали? Или, как я, закрыли бы шкаф?