Виктор стоял на третьем этаже, у своей двери, с ящиком в руке.
Снизу, с этажа Аллы Степановны, опять донёсся удар. Потом ругательство. Потом тишина. Потом снова удар – и звон чего-то, упавшего на пол.
– Третий гвоздь гнёт, – сказал он вслух, в пустую лестничную клетку.
Поставил ящик на пол. Открыл. Посмотрел на свои инструменты. Закрыл.
Поднял ящик. Спустился на этаж. Постоял у её двери.
За дверью кто-то всхлипнул. Тихо, сдавленно. И снова – удар молотком, мимо.
Виктор поднял руку. И постучал.
Полка упала ночью.
Я как раз ставила на неё банку с гречкой – и она поехала вниз, а за ней посыпались крупы, соль, специи. Я стояла босиком на кухне в половине двенадцатого и смотрела на это. Стеклянная банка с горохом раскололась пополам. Горох катился по линолеуму.
Я заплакала. Не из-за гороха.
Олег умер в апреле двадцать четвёртого. Сейчас был март двадцать пятого. Почти год. Я держалась – правда держалась. Но всё в доме держалось на нём, и теперь всё сыпалось одновременно. Кран на кухне капал. Дверца под раковиной перекосилась. Стиральная машина гудела как трактор. И вот теперь полка.
Тридцать пять лет он чинил всё сам. Тридцать пять лет я не знала, где у нас молоток.
Утром я нашла его. Молоток лежал в кладовке, рядом с банкой гвоздей. Я взяла четыре штуки – самые большие, что нашла. Поставила табуретку. Залезла. И начала бить.
Первый гвоздь согнулся через три удара. Второй ушёл криво и выскочил с другой стороны. Третий я держала пальцами, и попала молотком по большому. Заорала. Сунула палец в рот. Слезла с табуретки.
– Чёрт, – сказала я в пустую кухню. – Чёрт, чёрт, чёрт.
Села на пол. Прислонилась к холодильнику. Палец гудел. Полка лежала на столе, как мёртвая рыба.
И тут постучали в дверь.
Я даже не сразу поняла, что это ко мне. У нас двушка в хрущёвке, я тут с восемьдесят девятого, всех соседей знаю в лицо. Но в полдвенадцатого ночи – никто никогда не приходит. А тут – тук-тук. Спокойно так, не настойчиво.
Я подошла к двери. Глазок мутный, видно плохо. Стоит мужчина. Невысокий, плотный. С ящиком в руке.
– Кто? – спросила я.
– Виктор. Сверху. Я слышал, как вы там воюете.
Я открыла. Действительно сверху. Я его видела пару раз – он в подъезде с собакой ходил, или с досками какими-то. Он жил один, я знала, больше ничего.
– Извините, – сказала я. – Я громко?
– Громко не громко, а гвозди вы криво бьёте. Пустите?
И прошёл мимо меня в кухню, как к себе. Поставил ящик на стол. Открыл. Я стояла в коридоре в халате и смотрела на спину чужого мужика у меня на кухне.
– Вы бы хоть представились, – сказала я.
– Виктор, – повторил он, не оборачиваясь. – Столяр. Из тридцать второй. Полку чинить будете?
– Я уже пыталась.
– Я видел. То есть слышал. – Он повернулся, посмотрел на меня. Глаза светлые, какие-то усталые. – Извините, что без приглашения. Просто слушать невозможно.
Я кивнула. Села на табуретку. Палец всё ещё болел.
Он работал минут сорок. Снял старые гвозди, замазал дырки, нашёл нужное место, просверлил – у него с собой была маленькая дрель – вкрутил саморезы. Полка встала ровно. Он подёргал её – держала.
– Вот, – сказал он. – Гвозди в эту стену не идут. Тут плита бетонная. Только сверлить.
– Сколько я вам должна?
Он посмотрел на меня так, как будто я сказала что-то обидное.
– За что?
– Ну за работу.
– Это не работа. Это сорок минут.
И ушёл. Просто закрыл ящик и ушёл. Я стояла в дверях и смотрела ему в спину – широкая спина, в свитере домашнем, на плече стружка какая-то. Он поднялся на свой этаж, не оглянулся.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней. И вдруг заметила, что улыбаюсь.
В доме было тихо. Полка висела ровно. Олег бы оценил – саморезы, не гвозди. Он сам так делал.
Я заварила себе чаю. Просто так, среди ночи. Сидела на кухне и смотрела на полку. Завтра банки расставлю. А сейчас – просто посижу.
Странно. Чужой мужик пришёл, починил, ушёл. И стало легче.
А через неделю расшатался стол.
***
Стол был тот самый, кухонный. Олег сам его собирал в девяностых, из какой-то списанной фабричной столешницы. Тяжёлый, на четырёх ножках. Одна ножка стала ходить.
Я три дня ела за ним и держала его коленом. Потом разозлилась.
Поднялась на третий этаж. Тридцать вторая квартира. Постучала.
Он открыл сразу, как будто ждал. В переднике. На переднике – опилки.
– Стол, – сказала я. – Расшатался.
– Какой стол?
– Кухонный. Ножка ходит.
Он кивнул. Снял передник. Взял ящик. Спустился со мной.
Я шла впереди и думала: что я делаю. Чужой мужик. Второй раз за неделю. Может, надо было предложить заплатить, может, обидела его в прошлый раз. Может, он поэтому и не зашёл сам. Может, он вообще не хотел приходить.
– А вы давно тут живёте? – спросила я уже у двери.
– Двадцать лет в этой квартире, – сказал он. – Развёлся одиннадцать лет назад. Жена с сыном уехали. С тех пор тут один.
– Понятно.
Он усмехнулся.
– У нас в подъезде про всех всё известно.
– Это правда.
Стол он чинил полтора часа. Перевернул, осмотрел, нашёл, что одна царга треснула. Достал клей какой-то столярный, специальный, с резким запахом. Стянул всё струбцинами – у него с собой были, маленькие, как игрушки.
– На сутки оставьте так, – сказал. – Не двигайте.
– А есть на чём?
– А есть в комнате стол.
– В комнате – письменный. Я там не ем.
– Поешьте раз. Не убудет.
Я заварила чай. Поставила варенье – у меня было своё, вишнёвое, из прошлого года. Достала печенье. Села напротив него.
– Вас как? – спросила. – По имени-отчеству?
– Виктор Михайлович. Но можно просто Виктор. Я не учитель.
– А я Алла Степановна. Можно Алла.
– Алла, – повторил он, как будто пробуя. – Хорошо.
Мы сидели и пили чай. Я вдруг заметила, что у меня руки дрожат – не от страха, а от непривычки. Чужой мужик сидит у меня на кухне и пьёт чай. Олег умер год назад. До этого никто, кроме него, у меня тут чай не пил. Никогда.
– А муж ваш кем был? – спросил Виктор.
– Инженером. На заводе. Он умер прошлой весной.
– Я слышал. Соболезную.
– Спасибо.
Помолчали. Он смотрел в чашку, не на меня. Это было хорошо. Если бы смотрел на меня – я бы, наверное, расплакалась. А так – просто чай.
– Я в столярке работаю, – сказал он, чтобы заполнить тишину. – Свой маленький цех на первом этаже соседнего дома. Мебель делаю на заказ. Кухни, шкафы. Вот.
– Сами?
– Один работаю. Помощник был, ушёл в прошлом году.
– И сын ваш не пошёл по этой части?
– Сын в Питере. Программист. – Он улыбнулся одной стороной рта. – Другая профессия.
Он допил чай. Встал. Сказал, что завтра зайдёт – проверить, как клей схватился. И ушёл.
Я убрала чашки. Постояла у раковины. Кран капал. Я смотрела на эту каплю и думала – а ведь это тоже надо чинить. И сама удивилась мысли: попрошу его, когда придёт.
Олег умер. А кран капает. И его надо чинить.
В тот вечер позвонила Лена. Каждое воскресенье звонит, в семь, как часы. Из Краснодара, тысяча триста километров отсюда. Я взяла трубку и поняла – не скажу. Про мужика, который чинил полку и стол. Не скажу. Просто незачем. Чего там говорить-то – сосед и сосед.
– Мам, как ты? – спросила Лена.
– Нормально, дочь. Полку вот починила.
– Сама?
– Сама, – сказала я. И первый раз соврала ей.
А потом был кран.
***
За полгода Виктор побывал у меня раз двадцать. Может, больше – я перестала считать.
Сначала по делу. Кран на кухне – заменил прокладку. Дверца под раковиной – перевесил петли. Стиральная машина – оказалось, амортизатор полетел, он сам не брался, вызвал знакомого, тот починил за две тысячи. Окно на кухне – уплотнитель. Розетка в коридоре – искрила, выключил автомат, перетянул контакты.
Потом по полделу. Просто заходил, спрашивал – ну как, всё держится? Я говорила – держится. Он кивал. Я предлагала чай. Он соглашался.
Потом без дела. Просто стучал в дверь часов в семь, с банкой какой-нибудь – то мёд от знакомых пасечников принесёт, то рыбу копчёную – брат у него ловил под Астраханью, присылал. Я доставала тарелки. Мы ужинали.
Я готовила больше, чем нужно одной. Незаметно для себя. Куриный суп ставила на четыре порции – а раньше на одну. Котлеты лепила штук десять. Если он не приходил – доедала три дня и злилась на себя. Если приходил – радовалась, что не зря готовила.
Он приносил инструменты в коробке. Деревянной, сам делал. Говорил – неудобно каждый раз ящик таскать. Оставил коробку у меня. Сначала на полу, потом на той самой полке, что починил первой. Полка выдержала. Коробка стояла.
Я смотрела на эту коробку утром, когда варила кофе. И думала – вот стоит у меня в кухне коробка чужого мужика. Уже два месяца стоит. И ничего.
Лене я по-прежнему не говорила. Каждое воскресенье в семь – звонок. И каждый раз – ничего. Один раз почти сказала. Дочь заболтала меня про работу – она бухгалтер в большой фирме, у неё там вечный аврал – и я уже открыла рот, хотела сказать про соседа. И не сказала. Не получилось. Слова не шли.
Виктор про дочь спросил один раз. Я показала фотографию – Лена с зятем и внучкой, на море. Он посмотрел, кивнул.
– Красивая. На вас похожа.
– Все так говорят.
– А не приезжает?
– Приезжает. На майские обычно. Или в августе, когда дочь у садика на каникулах.
– Скоро?
– На майские, наверное.
Он помолчал.
– А мне сын в декабре пишет. Что приедет на Новый год. Уже третий год пишет.
– И?
– И не приезжает. Работа, билеты, жена не отпускает. Понятно. Я не обижаюсь.
Я кивнула. Поняла – не обижается, но грустно. По голосу слышно.
В ту ночь я долго не спала. Думала – вот два человека по разным сторонам бетонной стенки, оба одни, оба ждут чужих городов. У него – Питер. У меня – Краснодар. Дети живут свою жизнь, и это нормально, и так и должно быть. А мы тут сидим и старимся. И это тоже нормально, наверное. Только вот.
Только вот раньше я этого не замечала. Пока он не пришёл со своим ящиком и не стал чинить мой кран.
В августе Лена не приехала. Внучка пошла в первый класс, было не до поездок. Я не расстроилась – почти. Виктор в тот вечер принёс арбуз. Огромный, я бы сама не дотащила.
– Один не съедим, – сказала я.
– Так позовите кого.
– А кого мне звать?
Он подумал. И сказал:
– Меня уже позвали.
И мы сидели на кухне до полуночи и ели этот арбуз. Сок капал на клеёнку. Я смеялась. Он рассказывал про своего деда, который выращивал арбузы в Воронежской области, и как однажды украли у деда всю бахчу за одну ночь. Дед ушёл в баню и не выходил два дня. Мы понимали оба – про что мы тут смеёмся. Про то, как один человек может уйти в баню от целой бахчи. Про то, как иногда хочется уйти.
Он ушёл в час ночи. Я закрыла дверь и поняла, что не хочу, чтобы он ушёл. И испугалась этой мысли.
А через неделю случилась гроза.
***
Гроза накрыла город к девяти вечера. Я как раз вешала бельё на балконе – пришлось бросать, бежать обратно. Молнии били прямо над крышей. Гром такой, что чашки звенели на полке. И тут – хлоп. Свет вырубили во всём подъезде.
Я нашла свечку. Зажгла. Села на кухне. Через две минуты постучали.
Я знала, кто это.
– Алла, у вас тоже?
– Тоже.
– Свечи есть?
– Одна.
– У меня три. Можно к вам? У меня одному грустно сидеть в темноте.
Я впустила. Он принёс свечи – толстые, церковные, видно, от матери остались, он рассказывал, что мать была верующая. Зажёг две, поставил на блюдца. Кухня заполнилась тёплым жёлтым светом.
– Чай? – спросила я.
– Газ-то горит. Давайте.
Мы пили чай при свечах. Гроза грохотала за окном. Свет так и не дали. Он посмотрел на часы – двенадцать.
– Поеду я.
– Куда поедете? Лифт не работает. Идите, что вас на третий этаж тянет.
– А куда я тут денусь?
– На диван. У меня в комнате диван есть.
Я сказала это и покраснела. Хорошо, что свечи – не видно. Он посмотрел на меня и не сразу ответил.
– Удобно ли вам?
– Удобно. Ложитесь.
И он лёг. На диван. В одежде, только свитер снял. Я постелила ему плед. Сама ушла в спальню. Закрыла дверь.
Лежала и слушала, как он там дышит за стенкой. Тонкая стенка, всё слышно. Я так когда-то слушала Олега. Только Олег храпел. А Виктор – нет.
Я заснула под утро. Под звук ровного чужого дыхания. И впервые за два года мне ничего не снилось. Ни разу.
Утром он сварил кофе. Оделся. Сказал спасибо за диван. Ушёл.
Я стояла у плиты и понимала – что-то изменилось. Не в нём. Во мне. В том, что я могу спать, когда в соседней комнате – мужчина. Не Олег. Другой. И мне не страшно, не стыдно, не плохо.
Просто тихо.
Через два дня была годовщина – год, как он первый раз пришёл с молотком. Я не думала про эту дату, она сама всплыла, когда я считала, сколько раз он у меня бывал. Получился ровно год.
Я пожарила курицу. Купила вино, белое – он любил белое, я заметила. Поставила на стол хорошую скатерть, ту, что доставала только на праздники. Олегу бы понравилось – он любил, когда я старалась.
Он пришёл в семь. С коробкой – принёс ещё инструментов. Сказал: «У меня внизу в цехе всё дублируется, а сюда я постоянно бегаю – неудобно». Поставил коробку на полку. Получилось две коробки. Полка выдержала.
Мы поужинали. Курица была хорошая. Вино хорошее. Он рассказал, как сегодня делал шкаф для одной женщины, и она его всё ругала, что узко, узко, а потом оказалось, что у неё рулетка сломанная. Мы оба фыркнули в чашки.
А потом я налила нам чай. И сказала, как будто между прочим:
– Витя, перевози свои вещи. Тебе одной комнаты хватит – у меня дочь к Новому году приезжает, освободишь на неделю.
Он посмотрел на меня. Долго. Не сказал ни слова.
– Алла, – наконец проговорил. – Ты подумала?
– Подумала.
– А дочь твоя?
– Дочь – моя. А жизнь – тоже моя. И мне пятьдесят шесть. И тебе пятьдесят четыре. И мы оба тут уже год чай пьём через стенку. Хватит, наверное.
Он молчал. Я смотрела на его руки – большие, в шрамах от стамесок. И вдруг подумала: я хочу, чтобы эти руки были тут. Все время. Не приходили чинить и уходили. А были тут.
– А расписываться? – спросил он.
– А зачем? У тебя штамп о разводе. У меня – вдовы. Ну ещё пятый штамп нам нужен в нашем возрасте?
Он улыбнулся. Кивнул.
– Завтра начну перевозить.
И в ту ночь он остался. Не на диване.
Утром я встала первая. Сварила кофе. Стояла у окна и смотрела во двор. У меня в кухне на полке – две коробки чужих инструментов. В спальне – чужой мужик, который мне уже не чужой. На стене – фотография Олега, он улыбается с рыбалки, держит леща. Леща он сам поймал, я тогда хохотала до слёз.
Я посмотрела на эту фотографию и сказала тихо: «Олежа, прости. Я устала одна». Олег с фотографии смотрел и улыбался. Не сердито. Никак.
Виктор вышел на кухню. В моём халате – на халате петушки, я сама вышивала когда-то. На нём халат был коротковат. Я фыркнула.
– Что? – спросил он.
– Петушки.
Он посмотрел вниз на халат. Тоже улыбнулся.
И мы сидели на кухне и пили кофе. Без слов. Просто сидели.
***
Лена приехала на майские. Через неделю после переезда Виктора.
Я не знала, как сказать. Думала всю дорогу до вокзала. Думала, пока встречала её на платформе. Думала, пока мы ехали в такси домой. Лена болтала про дочку, про мужа, про работу. Я кивала и думала – сейчас. Сейчас войдём, и она увидит.
Виктор на это время уехал к себе наверх. Я попросила. Сказала – дай мне один день, я сама расскажу. Он кивнул. Ушёл.
Но коробки с инструментами на полке остались. Я не успела убрать. Не подумала.
Лена вошла. Огляделась. Положила сумку. Прошла на кухню. Увидела полку. Коробки. Молотки, торчащие из коробок. Пилу маленькую. Стамески.
Повернулась ко мне.
– Мам.
– Лена.
– Это что?
Я села на табуретку. Сложила руки на коленях, как на собрании.
– Это инструменты соседа. Виктор. Он сверху живёт. Был. Теперь тут. Уже неделя.
Лена молчала. Долго. Я смотрела ей в лицо и пыталась понять – что у неё в глазах. Не злость. Не радость. Что-то третье.
– Сколько ему?
– Пятьдесят четыре.
– Разведён?
– Одиннадцать лет.
– Сын есть?
– В Питере. Программист.
Она кивнула. Села напротив меня. Помолчала.
– Мам, а почему ты раньше не сказала?
– Не знала, как.
– Ты что, думала, я тебя ругать буду?
– Не знала.
Она вздохнула. Посмотрела на полку. На коробки. На мои руки.
– Папа умер два года назад, – сказала она. – Я думала, ты ещё долго будешь одна. Ну то есть – я не думала, что ты быстро.
– Лен, мне пятьдесят шесть. Долго – это сколько?
Она опустила глаза. Смотрела на стол.
– Я не знаю, мам. Я просто – непривычно.
– Мне самой непривычно. Но он хороший.
– Он мне на майские мешать не будет?
– Он наверху побудет. Я его попросила.
Она подняла глаза. И я увидела – нет, не одобрение. Но и не упрёк. Что-то третье. Может, она просто не успела решить, что с этим делать.
– Ладно, – сказала Лена. – Покорми меня. Я с поезда.
Я разогрела борщ. Поставила перед ней. Она ела молча. Потом вдруг подняла голову и спросила:
– А полку он чинил?
– Да. Вот эту.
– Ровно стоит.
– Ровно.
И она снова взялась за ложку.
Виктор пришёл вечером третьего дня, когда Лена уже привыкла к мысли. Они познакомились в коридоре.
– Здравствуйте, – сказал он.
– Здрасьте, – ответила Лена.
Пожали руки. И всё.
Потом ужинали втроём. Виктор молчал больше обычного. Лена тоже была тихая. Я говорила за всех – про погоду, про внучку, про цены на курицу. Они кивали и ели.
Перед отъездом Лена обняла меня в прихожей.
– Мам, – сказала тихо. – Ты счастлива?
– Тихо счастлива, – ответила я. – Не как с папой. Иначе. Но – да.
Она кивнула. Поцеловала меня в щёку. И уехала.
Виктор закрыл за ней дверь. Подошёл ко мне. Положил ладонь на плечо. Тяжёлая ладонь, столярская.
– Ну вот, – сказал он. – Пережили.
– Пережили.
Полка стояла ровно. Коробки с инструментами на ней – как всегда.
Скажите, девочки, имею я право? Через два года после мужа – впустить чужого мужика в дом, а через год – позвать жить? Или поспешила я, и надо было ещё годами ждать одну?
А вы как поступили бы?