Электричка дёрнулась и пошла. За окном поплыли гаражи.
Нина Сергеевна поставила сумку на колени. В сумке стучал термос — она с утра набрала кипятка с лимоном. Дорога три часа.
Напротив сидела молодая, лет тридцати, с пакетом мандаринов.
— Далеко едете, бабушка?
— До Чудово. Потом ещё час автобусом.
— К внукам?
Нина Сергеевна посмотрела в окно. На столбах висели провода, обвисшие от снега.
— К мужу.
Молодая открыла рот, закрыла. Подумала.
— А он там… на даче, что ли?
— Он там в учреждении. Деменция второй год.
Молодая помолчала. Потом тихо:
— А дети ваши?
Нина Сергеевна сжала ручку сумки крепче.
— Дети сдали. Меня не спросили.
– Мам, мы оформили.
Андрей сказал это в прихожей, не разуваясь. Ольга стояла за ним, смотрела в телефон.
Я держала чайник. Только что сняла с плиты. Вода ещё кипела внутри – было слышно, как она там бьётся о стенки.
– Что оформили?
– Опеку над папой. Завтра перевозим. Я договорился, место хорошее.
Чайник я поставила обратно на плиту. Газ был выключен. Просто поставила, чтобы не уронить.
– Мы с папой про это не говорили.
– Мам. – Андрей сделал такой голос, какой делают на работе, когда объясняют что-то клиенту. – Ты бы не согласилась. А тебе не потянуть. Ему нужны специалисты. Памперсы. Ночное наблюдение. Ты же сама еле ходишь.
– Я хожу нормально.
– Мама. – Это уже Ольга. – Ну подумай головой. Тебе семьдесят четыре. Папе скоро семьдесят шесть. У него деменция второй год. Он на тебя в прошлом месяце с табуреткой кинулся.
– Не кинулся. Он не узнал.
– Вот именно.
Я смотрела на чайник. На носик, из которого шёл пар. На пятно ржавчины у основания – Виктор всё собирался почистить, ещё в позапрошлом году собирался.
И ведь полвека назад в загсе в Куйбышеве я сказала: «в болезни и в здравии, в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас». Виктору было двадцать шесть, мне двадцать четыре. Он сжал мою руку до боли. Я смеялась.
– Я с ним поеду.
– Куда?
– Смотреть.
Андрей переглянулся с Ольгой. Ольга пожала плечами.
– Поехали, конечно.
Дом престарелых был за городом. Семьдесят километров. Машина у Андрея большая, тёплая, тихая. Я сидела сзади, рядом со мной – Виктор. И Виктор смотрел в окно, но не на дорогу, а куда-то выше, на верхушки сосен. Иногда он брал меня за рукав и тянул, как ребёнок. Я не отнимала.
В учреждении пахло хлоркой и жареной картошкой. Палаты на двоих. Постели заправлены. Сестра говорила приветливо, показывала комнаты, кухню, общую гостиную с телевизором. А Виктор сел в кресло и закрыл глаза.
– Видишь, мам, – сказала Ольга. – Тут хорошо.
– Хорошо, – сказала я.
На обратной дороге я попросила остановить.
– Где?
– У вокзала.
– Мам, мы тебя домой довезём.
– Я на электричке.
– Мама, восемь часов получится.
– Шесть.
Андрей посмотрел на меня в зеркало. Я смотрела ему в глаза, пока он не отвёл.
И он остановил у вокзала.
Билет до Окружной стоил четыреста рублей. Электричка шла три часа. Я села у окна, поставила сумку на колени, в сумке был термос, который я с утра набрала чаем для Виктора, – не для дороги, а просто чтобы у него был чай. Я забыла его отдать.
Я открыла термос и выпила сама.
А за окном шёл снег.
***
Звонят они теперь по средам.
Сначала Ольга, потом, через час, Андрей. Как будто договариваются между собой – чтобы галочку поставить.
– Как ты, мам?
– Нормально.
– Ездила в субботу?
– Ездила.
– И как он?
– Так же.
Тишина. У Ольги на фоне ребёнок что-то говорит. У Ольги двое, Никите девять, Маше шесть. Виктор их видел в последний раз в августе – ещё до того, как стало совсем плохо. Никита тогда испугался деда, потому что дед начал называть его Андреем. И Ольга больше детей не привозила.
– Мам, ты бы поберегла себя.
– Я в порядке.
– Ну зачем ты мотаешься каждую субботу. Восемь часов дороги. В семьдесят четыре года.
– Я хожу.
– Мама. Ну он же не понимает.
– Он не понимает. Я понимаю.
Ольга молчит. Потом говорит, что перезвонит. И не перезванивает.
Через час звонит Андрей. Тот же разговор. Только в конце добавляет:
– Мам, мы там оплатили на квартал вперёд. Там всё нормально. Лидия Павловна, старшая сестра, говорит, папа спокойный. Кушает. Спит. Что тебе там делать каждую неделю.
– Я держу его за руку.
– Мам.
– Я еду в субботу.
И я кладу трубку.
В субботу я выхожу из дома в шесть утра. На автобусе до вокзала – двадцать минут. Электричка в семь ноль восемь. Три часа. Пересадка в Чудово – двенадцать минут на платформе, всегда мёрзну. Потом ещё час на автобусе до посёлка. От посёлка – пешком, восемьсот метров. К одиннадцати я в палате.
Виктор сидит в кресле у окна. Всегда у окна. Лидия Павловна говорит, что он сам туда садится, никто его не сажает.
– Витя.
Он смотрит мимо.
Я сажусь рядом. Беру его правую руку – ту, на которой кольцо. Кольцо я ему надевала в семьдесят шестом. Гладкое, золотое, без узора. Он полвека его не снимал, даже на работу в гараж, говорил – «я же с ним сросся, без него рука лёгкая, неправильно».
И я держу его руку. Сорок минут. Час. Он смотрит в окно.
Один раз, на третьем месяце, мне показалось, что он сжал. Слабо. Я перестала дышать. Но он уже отвёл глаза, и рука была мягкая, как раньше.
В четыре часа дня я еду обратно.
Восемьсот рублей с пенсии – туда-обратно. Семнадцать суббот. Я считала.
***
День рождения у Ольги в марте. Сорок шесть. Я не хотела ехать, но Андрей заехал и сказал: «мам, ну ты что, она же обидится».
Поехала.
У Ольги в квартире пахло мясом и духами. Гостей человек двенадцать – её коллеги, две подруги, муж Ольги Дима, его брат с женой, кто-то ещё, я не разобрала. Меня посадили рядом с Андреевой женой Леной. Лена улыбалась и наливала мне вино.
– Тёть Нин, как вы держитесь.
– Держусь.
И я выпила. Я редко пью. От первого глотка стало тепло в груди и захотелось сесть поближе к стене.
Поднимали тосты. Ольга сидела во главе стола, румяная, в новом платье. Дима что-то говорил про неё, какая она сильная, как тащит семью. Все хлопали.
А потом кто-то из коллег Ольги, женщина с короткой стрижкой, спросила:
– Оль, а как папа?
За столом стало чуть тише.
Ольга отпила вина и поставила бокал.
– Папа у нас в учреждении. Уже пять месяцев. Деменция. Тяжело. Мы навещаем по возможности.
– Бедные вы.
– Ну что делать. – Ольга вздохнула. – А мама ездит каждую субботу. Это у неё уже способ горевать. Мы её не отговариваем.
И я смотрела в тарелку. На ней лежал кусок мяса и одна варёная морковка.
– Это, наверное, очень тяжело, – сказала женщина с короткой стрижкой. – Видеть, как близкий человек тебя не узнаёт.
– Тяжело, – сказала Ольга. – Поэтому мы и оформили. Маме одной было бы не справиться. Там же специалисты, уход. Мы всё взвесили.
– Молодцы вы. Не каждый сможет принять такое решение.
Ольга кивнула. Лена тоже кивнула. А Андрей наливал себе минералку.
И я положила вилку.
– Оль.
– Да, мам.
– Когда ты в последний раз была у отца?
Ольга моргнула. Один раз.
– Мам, не сейчас.
– Когда?
– Мам.
– В октябре, – сказала я. – В тот день, когда вы его перевозили. Больше ты у него не была.
За столом стало совсем тихо.
– И Андрей не был. Ни разу за пять месяцев. Звонит сёстрам по понедельникам, спрашивает, как папа. Сам не приезжает. Даже на Новый год.
– Мама.
– Я была вчера. Я была в позапрошлую субботу. И до этого. Семнадцать раз я была. Я держу его за руку. Один раз он сжал в ответ. Один раз за семнадцать суббот.
А я сама не знала, правда это или нет. Может, мне показалось. Но я сказала.
Лена смотрела в стол. Дима смотрел на Ольгу. Ольга была красная.
– Это не способ горевать, – сказала я. – Это мой муж. Полвека. С ним всё.
И я встала. Сумка стояла у стула, я подняла её.
– Спасибо за стол, Оль. С днём рождения.
Я вышла в прихожую и стала надевать сапоги. Руки даже не дрожали, я заметила. Это было удивительно – должны были дрожать.
В коридор вышел Андрей.
– Мам, ну зачем ты так.
– Так – как?
– При гостях. Это её день рождения.
– А когда было можно?
Он молчал.
И я застегнула пальто и вышла. На лестнице меня догнал лифт – Лена спускалась с пакетом мусора, наверно специально вышла. Она ничего не сказала, только дотронулась до моего рукава, и поехала вниз отдельно.
Дома я сняла пальто, села в кресло Виктора и сидела до темноты. Не плакала.
Телефон молчал.
Через два дня позвонил Андрей и сказал: «мам, нам надо поговорить, мы заедем в субботу».
– В субботу я уезжаю.
– Тогда в воскресенье.
– Хорошо.
***
И они приехали вдвоём. Андрей в куртке, Ольга в пальто. Без подарков, без пирога – без обычного.
Сели на кухне. Я налила чай. Виктор всегда говорил: «Нинка, ты любого зятя чаем уговоришь». Чашки те же – с васильками, мы их брали в восемьдесят четвёртом в Гомеле, в командировке. Восемь штук, одну я потом разбила.
Андрей сказал:
– Мам. Нам надо решить с папиной квартирой.
Я поставила чайник на стол.
– С какой квартирой?
– На Седова. Папина однушка, от его матери. Она пустая стоит уже пять месяцев. Налог идёт, коммуналка идёт. Папе она не нужна, ему уже ничего не нужно.
– Папа жив.
– Жив, мам. Но он недееспособный. Опека на нас. Мы можем продать, деньги положим тебе на счёт, пенсию добавишь, переедешь к Оле, у Оли же трёшка, есть угол.
– У меня своя квартира.
– Мам, ну что ты одна. Тебе семьдесят четыре. Зимой плохо, мало ли что. У Оли дети, тебе с ними веселее.
А Ольга смотрела в чашку. Она не сказала ни слова с тех пор, как села.
– Подпиши согласие, – сказал Андрей и положил на стол лист. – Это согласие на отчуждение имущества подопечного. Опека требует, потому что ты супруга. Всё подготовлено.
И я смотрела на лист. Печатные буквы, моя фамилия, место для подписи.
– Витина квартира.
– Мам, он её даже не помнит.
– Я помню.
Я встала, прошла в комнату и открыла нижний ящик комода. Там, в коробке из-под чая, лежал термос. Маленький, синий, китайский, я с ним езжу пять месяцев. Я его принесла на кухню и поставила на стол рядом с листом.
– Это что? – спросил Андрей.
– Термос.
– Зачем он тут?
– Я в нём вожу чай. Виктору. Каждую субботу. Семнадцать суббот. Он чай не пьёт – не может глотать тёплое из чашки, поить надо с ложки. Но я всё равно вожу. На случай если сегодня сможет.
Андрей и Ольга молчали.
– Я не подпишу.
– Мам.
– Я не подпишу квартиру. И опеку буду оспаривать. Я вчера была у юриста. Анатолий Сергеевич, на Восьмого марта, сорок четыре. Он говорит, шанс есть – меня даже не известили официально, я супруга, я по закону первая в очереди опекунов. Они подали без моего согласия. Это можно отменить.
И Ольга подняла глаза.
– Мама, ты в своём уме?
– В своём.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты подаёшь в суд на родных детей.
– Я поняла, что я делаю, в субботу. Когда сидела у его кровати четыре часа и он один раз посмотрел в мою сторону. Не на меня, рядом. Но в мою сторону.
– Мама, это бред.
– Может быть. Но я подам.
А Андрей сложил лист и убрал в папку.
– Ты пожалеешь.
– Может быть.
– Мы тебе помогали. Мы тебе оплачивали учреждение. Мы старались.
– Вы решили без меня. Я благодарна за деньги. Долг я верну – с пенсии, по три тысячи в месяц, как смогу. Я считала.
Он засмеялся коротко, нехорошо.
– Ты с ума сошла, мам.
– Я подам в понедельник. Анатолий Сергеевич подготовил.
И Ольга встала. Молча. Прошла в прихожую, надела пальто, открыла дверь.
– Оль, ты куда? – сказал Андрей.
Она не ответила. Просто вышла.
Андрей встал, взял папку. На пороге обернулся.
– Ты пожалеешь, мам. Сильно пожалеешь.
И они ушли.
Я убрала чашки в раковину. Термос оставила на столе. Завтра суббота.
***
Прошло три месяца.
Я ездила. Каждую субботу, кроме одной – в апреле болела гриппом, температура была тридцать восемь, врач не отпустил. В ту субботу я сидела дома и плакала. Ни до этого не плакала, ни после.
Суд по опеке идёт. Анатолий Сергеевич говорит – долго. Месяца три ещё, может, полгода. Дети наняли своего адвоката. Опеку, скорее всего, оставят разделённую – мне и им, такая практика. Но я уже добилась, что без моего согласия квартиру не продадут.
А дети не звонят. Ни Андрей, ни Ольга. Через Лену передают, что я «свихнулась» и «таскаю отца по судам, хотя он уже никто». Лена сама звонила – один раз, тайком от Андрея, спросить, как я. Я сказала «нормально». Она заплакала и положила трубку.
К отцу никто из них не ездит. Двадцать суббот. Ноль раз. Я считаю.
И Виктор всё так же.
В прошлую субботу я приехала, села рядом, взяла его за руку. Он смотрел в окно. На верхушки сосен – из его окна тоже видны сосны, почти как тогда, в машине Андрея. Я говорила с ним про погоду, про то, что у соседки Тамары Ивановны кот сбежал, про то, что в магазине подорожал хлеб. Он смотрел в окно.
И сжал мою руку.
Не сильно. Так, как сжимают, когда задумались. Но сжал. И через секунду отпустил.
Я не знаю, узнал он меня или это рефлекс. Лидия Павловна говорит, у деменции бывают такие минуты – мозг на секунду включается, потом гаснет. Может, он узнал. А может, просто рука дёрнулась.
И я не спрашиваю. Я знаю, как мне нужно.
Кольцо у него на правой руке. Я каждый раз проверяю – не велико ли стало, не сваливается. Пока держится. Пальцы у Виктора стали тонкие, но кольцо я ему когда-то надевала с трудом, оно глубоко.
Я подаю в суд на собственных детей. Мне семьдесят четыре. Я езжу каждую субботу шесть часов в одну сторону к человеку, который меня не узнаёт. Может, не узнаёт.
Я обещала. В болезни и в здравии. Это не способ горевать. Это и есть жизнь – та, которая осталась.
Перегнула я с судом? Или права? Ездили бы вы каждую субботу к человеку, который вас не помнит?