Когда в четвёртом подъезде начинался крик, никто уже не спрашивал, что случилось.
Все и так знали – опять Зинаида Павловна с Алевтиной Семёновной сцепились.
Причина могла быть любая:
Коврик лежит не там.
Кошка в подъезде нагадила.
Пакет с мусором поставили не в тот угол.
У кого-то пахнет рыбой.
У кого-то – хлоркой так, что дышать нечем.
Соседи давно махнули рукой.
– Да они без этого уже не могут, – говорил участковый.
– Два сапога пара, – вздыхала дворничиха Тамара. – Только одна шипит, а другая лает.
Зинаида Павловна жила на четвёртом этаже, в сорок второй квартире.
Семьдесят два года. Бывшая учительница математики. Сухая, ровная, будто её по линейке чертили. Волосы всегда прибраны, халат застёгнут, тапки в прихожей стоят носами в одну сторону.
Говорила она негромко, но так, что лучше бы уж кричала.
Алевтина Семёновна жила этажом ниже, в тридцать восьмой.
Ей было шестьдесят девять. Бывшая диспетчер на автобазе. Голос такой, будто она всю жизнь перекрикивала моторы, слесарей и пьяных водителей. В квартире у неё пахло кошками, лекарствами, валерьянкой и жареным луком. На стульях висели кофты, на батарее всё время что-нибудь сушилось.
Обе жили одни.
У Зинаиды Павловны сын был в Тюмени. Звонил по воскресеньям. И то не всегда.
– Как ты?
– Нормально.
– Давление?
– Нормально.
– Деньги нужны?
– Не нужны.
– Ну ладно, мам, я побежал.
У Алевтины Семёновны дочь жила в Чехии.
Та звонила реже, зато дольше. После каждого разговора Алевтина полдня ходила злая и разговаривала с кошками.
– Учить она меня вздумала, – говорила она Марфе и Тишке. – Будто я без неё не знаю, как жить.
====
Во вторник всё началось, как обычно.
С утра Зинаида Павловна вышла на площадку с ведром и тряпкой. У неё был свой порядок – по вторникам она протирала перила и дверь лифта.
Потому что, как она говорила, – если ждать управляющую компанию, тут мох вырастет.
И сразу увидела на подоконнике миску с сухим кормом.
Она спустилась этажом ниже и нажала звонок.
Алевтина открыла не сразу. На ней был старый байковый халат, волосы торчали во все стороны.
– Ну? – сказала она.
– Это что? – спросила Зинаида Павловна, не здороваясь.
– Где?
– На подоконнике. Миска.
– И что миска?
– А то, что подъезд – не ваша кухня.
Алевтина зевнула.
– Это для Марфы.
– Для Марфы у вас квартира есть.
– Она на подоконнике любит.
– А я не люблю, когда в подъезде разводят антисанитарию.
– А я не люблю, когда вы с утра пораньше людям нервы мотаете.
Зинаида Павловна выпрямилась ещё ровнее.
– Я вам не «люди». Я соседка.
– Это я заметила, – сказала Алевтина. – Слышно.
И тут Зинаида Павловна увидела у двери два мешка с какими-то тряпками и коробками.
– А это ещё что?
– Вещи.
– Почему в подъезде?
– Потому что шкаф перебираю.
– У вас не шкаф перебирается, у вас там вечный разгром.
Алевтина прищурилась.
– А вы зайдите, проверьте. Может, заодно и ревизию проведёте.
– Не дай бог.
– Ну и идите тогда своей математикой командуйте.
– Я, по крайней мере, не тащу в дом всякий хлам.
– Конечно. Вы у нас святая. У вас, наверное, даже пыль по расписанию ложится.
Сверху открылась дверь, и дворничиха Тамара крикнула:
– Девки! С утра начали? Хоть кофе попить дайте.
– Вот, – сказала Алевтина, – даже Тамара знает, что вы первая пристаёте.
– Я не пристаю, я делаю замечание.
– У вас вся жизнь – одно большое замечание.
На этом они разошлись.
====
К вечеру ударил мороз, а в доме прорвало трубу в подвале.
Сначала по батареям что-то глухо стукнуло.
Потом они начали быстро остывать.
Из крана пошла тонкая ржавая струйка и исчезла совсем.
В подъезде запахло сыростью и железом.
Жильцы забегали.
Кто-то звонил в аварийку.
Кто-то ругался в домовом чате.
Кто-то спускался в подвал и возвращался обратно с важным видом.
Зинаида Павловна накинула кофту поверх халата и вышла на лестницу выяснять – кто уже сообщил, во сколько приедут, где мастер и почему всё, как всегда, через одно место.
Её раздражало всё: холодный воздух, мокрые ступени, хлопающие двери, чьи-то торопливые голоса.
Алевтина обычно в таких случаях выступала не хуже.
Она бы уже стояла на площадке, ругалась на слесарей, кричала, что в этой стране только покойников вовремя греют, и размахивала руками так, будто лично собирается чинить трубы.
Но её не было.
Сначала Зинаида Павловна даже почувствовала облегчение.
Без Алевтины шум был как будто неполный, зато и спорить не с кем.
Она вернулась к себе, натянула шерстяные носки, поставила чайник – воды, правда, осталось на донышке, – достала грелку и села ждать новостей.
И вдруг поймала себя на том, что прислушивается.
Снизу было тихо.
Слишком тихо.
Не шлёпали тапки.
Не хлопала дверь.
Не мяукали кошки.
Не бубнил телевизор, который у Алевтины почти всегда работал громко.
Зинаида Павловна нахмурилась.
– Может, ушла, – сказала она вслух.
Но сама знала – куда ушла?
Вечер. Мороз. Отопление отключили. И кошек бы она не бросила.
Она походила по кухне, поправила сахарницу, подёргала занавеску, посмотрела в тёмное окно.
Потом всё-таки вышла на лестницу.
Постучала в дверь тридцать восьмой квартиры.
– Алевтина Семёновна!
Тишина.
Она постучала сильнее.
– Алевтина!
Ничего.
И тут у неё неприятно сжалось под ложечкой.
Сколько раз она читала такие истории – человек лежит за дверью, а никто не знает. В газетах, по телевизору. Всегда будто про кого-то далёкого.
А тут – собственный подъезд. Знакомая дверь. Облупленная коричневая краска. Коврик у порога.
– Глупости, – сказала она.
Но уже звонила, не отпуская кнопку.
На площадку выглянула Тамара.
– Что опять?
– Тихо у неё, – сказала Зинаида Павловна.
– Ну и что? Может, спит.
– В такое время?
– Да ей что, время.
Зинаида Павловна посмотрела на неё так, что Тамара перестала усмехаться.
– Кошек слышно?
Тамара прислушалась.
– Нет вроде.
– Вот именно.
Через десять минут на площадке уже топтался молодой слесарь из аварийки.
– Мы двери не вскрываем просто так, – сказал он. – Полицию вызывайте.
– Так вызывайте! – отрезала Зинаида Павловна. – Или я сама вызову и скажу, что вы бездействуете.
Слесарь вздохнул.
– Ладно. Давайте ещё раз постучим.
Он забарабанил в дверь так, что посыпалась штукатурка.
– Хозяйка! Открывайте!
За дверью было тихо.
Потом раздалось слабое, еле слышное:
– Кто?..
Все замерли.
– Алевтина Семёновна! – крикнула Зинаида Павловна. – Вы открыть можете?
Пауза.
– Нет...
Голос был такой, будто шёл из-под воды.
====
Дверь всё-таки вскрывали.
Пока слесарь возился с замком, Зинаида Павловна стояла рядом так близко, что он дважды просил её отойти. Она не отошла.
Когда дверь открылась, из квартиры пахнуло спертым теплом, лекарствами и кошачьим лотком.
Алевтина лежала в коридоре у стены, прямо на коврике. В тёплой кофте и одном тапке. Второй валялся под вешалкой.
Лицо у неё было серое, губы пересохли.
Марфа сидела рядом и молча смотрела жёлтыми глазами.
Тишка метался под ногами.
– Господи, – сказала Тамара.
– Не господи, а скорую, – отрезала Зинаида Павловна.
И сама полезла в карман за телефоном.
Скорая приехала быстро.
– Давление высокое, пульс неровный, слабость. Сколько лежите? – спросил фельдшер.
– Не знаю, – прохрипела Алевтина. – Упала.
– Телефон где?
Телефон лежал на кухне.
– Не дотянулась.
Пока фельдшер заполнял бумаги, Зинаида Павловна успела:
найти паспорт,
принести полис,
собрать халат и зарядку,
закрыть форточку,
выключить газ,
подобрать с пола таблетки,
накричать на кота, чтобы не путался под ногами.
Всё она делала быстро, зло, будто хозяйничала здесь только потому, что её заставили.
– Не лапайте мои кастрюли, – сипло сказала Алевтина, когда Зинаида переставила со стола сковородку.
Зинаида Павловна даже не обернулась.
– Вот оклемаетесь, сами их и лапайте.
– Ишь раскомандовалась.
– Молчите лучше.
Алевтину увезли ближе к ночи.
Сказали – криз, обезвоживание, хорошо, что вовремя вызвали.
На площадке стало тихо.
Тамара поёжилась.
– Ну ты даёшь, Зин. Прямо как родственница.
– Не говорите ерунды, – сказала Зинаида Павловна.
Но домой не пошла.
Стояла в чужой квартире посреди беспорядка и не понимала, что теперь делать с кошками.
Марфа уже тёрлась о её ноги.
Тишка орал так, будто его режут.
– Замолчи, – сказала Зинаида Павловна.
Тишка не замолчал.
Пришлось искать корм.
Корм нашёлся в жестяной банке из-под печенья. Рядом лежали гречка, свечи, пластырь, сушёная мята, квитанции, кусок верёвки и шурупы.
Всё вперемешку.
– Бардак, – пробормотала Зинаида Павловна.
Но корм насыпала. Воду налила. Лоток проверила.
Потом заметила на столе тетрадь в клетку.
На обложке было написано:
«Телефоны, если надо»
Она и сама не знала, зачем открыла.
Там были записаны: аварийка, поликлиника, Тамара-дворник, аптека, дочь Вика, какая-то Светка насчёт уколов.
А отдельно написано крупно:
«Зина сверху. Если припрёт.»
Зинаида Павловна долго смотрела на эти слова.
Потом закрыла тетрадь.
Потом открыла снова.
Нет. Не показалось.
Зина сверху. Если припрёт.
Она села на табуретку.
С кухни тянуло холодом. В раковине стояли две кружки. На подоконнике лежали таблетки. На спинке стула висел серый платок.
И вдруг эта квартира перестала быть просто чужим раздражающим логовом с кошками и запахами.
В ней проступила другая жизнь.
Плохо устроенная. Шумная. Одинокая.
И очень похожая на её собственную.
– Дура, – сказала Зинаида Павловна неизвестно кому.
====
На следующий день она пошла в больницу.
Принесла халат, воду без газа, яблоки и очки, которые нашла у Алевтины под диваном.
Алевтина лежала бледная и сердитая.
Увидев Зинаиду, сразу скривилась.
– А вы чего пришли?
– Затем, что ваши кошки безобразничают.
– Ой, не врите.
– Я не вру. Тишка ночью выл как пожарная сирена.
– Ему нельзя нервничать.
– Это, видимо, мне теперь нельзя нервничать.
Алевтина помолчала.
Потом спросила:
– Кормили?
– Нет, конечно. Сидят голодные второй день.
– И язва же вы.
– А вы будто сахар.
Снова повисла тишина.
Потом Алевтина тихо сказала:
– Спасибо.
Так тихо, что Зинаида Павловна сначала решила, будто ослышалась.
Она поправила пакет на стуле.
– Не выдумывайте. Просто шуму от вас много было бы, если б вы там... – она запнулась. – В общем, неудобно.
Алевтина хмыкнула.
– Неудобно ей.
Но в тот же день Зинаида Павловна купила Марфе новый наполнитель, потому что старый закончился.
А Тишке – другой корм. Потому что ей показалось, что от прежнего он чихает.
Через неделю Алевтину выписали.
Она поднималась по лестнице медленно, держась за перила и злясь на весь мир за свою слабость.
– Я сама, – говорила она, если Зинаида Павловна тянулась к пакету.
– Да ради бога, падайте обратно, – отвечала та.
В квартире было прибрано.
Не до блеска – Зинаида Павловна не позволила бы себе такого вторжения, – но посуда была вымыта, с пола убраны тряпки, лекарства разложены по коробочкам, на столе лежал свежий хлеб.
Алевтина вошла, огляделась и поджала губы.
– Хозяйничали.
– Не нравится – снова ложитесь на коврик, – сказала Зинаида Павловна.
– Дерзкая.
– Живая.
Алевтина сняла пальто, села на табуретку и вдруг устало опустила руки.
В этот момент она стала очень старой.
Не громкой. Не злой. Не боевой.
Просто старой женщиной, которая чуть не осталась лежать на полу в пустой квартире.
Зинаида Павловна отвернулась к окну.
Ей было неловко смотреть.
– Чай будете? – спросила Алевтина.
– У вас заварка старая.
– Конечно. У вас-то, небось, элитная.
– Нормальная у меня заварка.
– Ну так несите свою.
И на этой дурацкой фразе они вдруг обе успокоились.
Будто вернулись на знакомую почву.
Вечером сидели на кухне у Алевтины.
За окном темнело. Батареи снова были тёплыми. Марфа спала на подоконнике, Тишка ходил кругами под столом.
Алевтина держала чашку двумя руками.
Зинаида Павловна смотрела на таблетки, разложенные по дням.
– Вам теперь надо, чтобы кто-то был на подхвате, – сказала она.
– Не надо.
– Надо.
– Не надо.
– Давление опять шарахнет – и что?
– И ничего.
– И всё.
Алевтина посмотрела на неё исподлобья.
– Вы чего ко мне прицепились?
Зинаида Павловна хотела ответить резко, как обычно.
Что-нибудь вроде: «Потому что вы безмозглая».
Но вместо этого сказала правду, от которой самой стало неловко:
– Потому что вы одна.
Алевтина усмехнулась без веселья.
– А вы будто нет.
И тут Зинаида Павловна замолчала.
Потому что это было в точку.
Да, у неё были чистые подоконники, подписанные банки с крупой, аптечка по алфавиту и сын в Тюмени.
Но по вечерам она тоже включала телевизор не потому, что смотрела, а чтобы в квартире кто-то говорил.
Тоже ставила чайник на двоих по привычке, а потом переливала лишнее.
Тоже иногда думала – кто первый заметит, если с ней что-то случится?
– Я у вас тетрадь видела, – сказала она.
Алевтина насторожилась.
– Какую ещё тетрадь?
– Где телефоны. «Если надо».
– Ну и что?
– Ничего. Просто видела.
– И нечего было читать чужое.
– Нечего было валяться под дверью.
Они посмотрели друг на друга.
И почти одновременно отвели глаза.
Потому что главное ни одна сказать не умела.
====
Через неделю во дворе уже снова всё было почти как раньше.
Зинаида Павловна делала замечания.
Алевтина огрызалась.
Кошки шастали по подъезду.
Коврик лежал криво.
Но что-то всё равно сдвинулось.
Если Алевтина два дня не выходила, Зинаида Павловна спускалась «просто посмотреть, не течёт ли у вас».
Если Зинаида Павловна шла из магазина с тяжёлой сумкой, Алевтина кричала с лавки:
– Эй, математичка, надорвётесь!
И забирала пакет.
Однажды Тамара увидела их у подъезда.
Обе сидели рядом, каждая со своим недовольным лицом, и кормили кошек. Каждая делала вид, что это случайно.
– Ну всё, – сказала Тамара. – Помирились.
– Вот ещё, – фыркнула Алевтина.
– Больно надо, – сказала Зинаида Павловна.
Тамара засмеялась:
– Да ладно вам. Два сапога пара.
– Именно, – неожиданно сказала Алевтина.
Зинаида Павловна покосилась на неё.
– Что именно?
– То и именно, – буркнула та. – Обе дурные.
Тамара ушла, посмеиваясь.
А они остались у подъезда.
Марфа тёрлась о ноги. Вечер был сырой, но уже весенний. В окнах зажигался свет.
Алевтина порылась в сумке, достала бумажный пакет и сунула его Зинаиде Павловне.
– Это что?
– Булочки. С корицей.
– Зачем?
– Взяла лишние.
Зинаида Павловна раскрыла пакет, понюхала.
– Слишком сладкие.
– Не ешьте тогда.
Она помолчала, отломила кусочек и сказала:
– Нормальные.
Алевтина хмыкнула.
Постояли ещё немного.
– Давление мерили? – спросила Зинаида Павловна.
– Мерила.
– И что?
– Живу.
– Пока плохо стараетесь.
– А вы, можно подумать, хорошо.
Зинаида Павловна поправила платок.
– Завтра я полы на площадке буду мыть. Свою миску уберите.
– А вы свой коврик поправьте. Опять криво лежит.
– Он ровно лежит.
– Да уж, у вас всё ровно.
– Хоть у кого-то.
И обе замолчали.
Но это было уже не то молчание, в котором живёт обида.
Это было молчание людей, которые слишком похожи, чтобы жить мирно, и слишком привыкли друг к другу, чтобы делать вид, будто им всё равно.