Семен обещал бросить в среду. Почему именно в среду, я так и не поняла, но он сказал это таким голосом, будто объявлял дату собственной свадьбы, и я поверила.
Мы жили в двушке на Калужской, обычной панельной двушке с тонкими стенами и батареями, которые зимой грели так, что приходилось открывать форточку. Квартира была наша общая – по документам, по долям, по штампу в паспорте. А по жизни, конечно, моя. Потому что это я мыла полы, меняла перегоревшие лампочки, заклеивала щели в окнах и выносила бутылки, пока Семен спал лицом в подушку до обеда.
Он работал когда-то на складе, потом уволился, устроился куда-то еще, я уже перестала следить. Плотный, невысокий, с темными волосами, в которых давно пробилась седина на висках, он морщил лоб при каждом разговоре, будто мои слова причиняли ему физическую боль.
Носил одни и те же потертые джинсы, мятую майку, от которой пахло вчерашним. Когда-то он был другим, но об этом я старалась не вспоминать, потому что от воспоминаний становилось только хуже.
Я – Диана, менеджер в маленькой конторе по продаже строительных смесей. Сильная, коренастая, с короткой стрижкой и привычкой вздыхать. Вздыхала я часто – на работе, в очереди, перед сном. Коллеги, наверное, думали, что у меня астма.
В ту среду я пришла с работы пораньше. Специально отпросилась, купила курицу, почистила картошку, достала скатерть, ту, белую, которую стелила только на праздники. Дурацкая, конечно, затея, но мне хотелось, чтобы этот вечер выглядел как начало чего-то нового. Как будто если накрыть красиво, то и жизнь сложится.
Семен пришел в половине восьмого. Трезвый. Я даже замерла на секунду, потому что трезвый Семен выглядел иначе, тише, мельче, с виноватыми глазами.
Сел за стол, морщил лоб, ел молча. Потом сказал:
– Вкусно.
Я кивнула, убрала тарелки, помыла посуду. Внутри было тепло и страшно одновременно.
Он продержался до пятницы.
В пятницу я вернулась домой, а на кухне стояли две пустые бутылки, в раковине плавала тарелка с недоеденной тушенкой. Семен сидел на табуретке, расставив колени, с мутными глазами. Белая скатерть лежала на полу, он, видимо, задел ее, когда шатался от холодильника к столу. На скатерти было пятно, бурое, жирное, размером с ладонь.
Я подняла скатерть, аккуратно свернула и сунула в машинку. Молча. Он сказал мне в спину:
– Ну че ты? Моя же половина квартиры, имею право.
Я вздохнула. Привычно, глубоко, как человек, который уже не считает вздохи.
На лестничной площадке курила Агата, соседка с нашего этажа. Полная, седая, с тонкими сжатыми губами и привычкой говорить так, словно каждое слово прошло цензуру. Она стояла в своем растянутом свитере, затягивалась и смотрела в окно.
– Опять? – спросила она.
– Опять, – ответила я.
Агата выпустила дым, помолчала, потом сказала негромко:
– Мой тоже так говорил – моя половина. А потом ушел. Навсегда. Половина пустая стоит. Даже вспомнить нечего, кроме запаха.
Я потушила сигарету и вернулась домой. Стиральная машина гудела, Семен храпел.
Через пару недель он привел дружков.
Я пришла с работы, а на кухне трое мужиков, дым коромыслом, на столе колбаса нарезана прямо на газете, хлеб раскрошен, три бутылки водки, две из которых уже пустые. Семен сидел в центре, раскрасневшийся, довольный, как именинник.
Один из его друзей, плечистый, лысый, в кожаной куртке, посмотрел на меня оценивающе, хмыкнул:
– О, хозяйка пришла! Семен, ты не говорил, что у тебя жена такая... основательная.
Засмеялся собственной шутке, Семен заржал вместе с ним.
Я сказала ровно, спокойно:
– Уходите. Сейчас.
Лысый поднял брови. Второй, тощий, в спортивном костюме, начал было вставать, но Семен хлопнул ладонью по столу:
– Сядь. Это моя квартира тоже. Моя половина!
Повернулся ко мне, наморщил лоб и выдал:
– А ты тут не хозяйка, между прочим. Не тебе решать, кого я привожу.
Он сказал это при них. При этом лысом, который минуту назад комментировал мою фигуру. При тощем, который жевал мой хлеб. Мне стало так гадко, что я перестала чувствовать лицо.
Я развернулась, ушла в комнату и закрыла дверь. Легла в одежде, натянула одеяло до подбородка, слушала, как за стеной хохочут, стучат стаканами, как лысый что-то рассказывает про рыбалку. Уснула под их гогот, не потому, что уютно, а потому, что устала сопротивляться.
Утром кухня выглядела так, что хотелось закрыть дверь и не заходить: окурки в блюдце, лужа чего-то липкого на полу, стул сломан, ножка отлетела и валялась под батареей.
На подоконнике стоял стакан с мутной жидкостью, в которой плавал окурок. Я открыла окно, впустила холодный воздух, постояла минуту. Внизу женщина выгуливала собаку, маленькую, рыжую, шла спокойно, не торопливо. Обычная жизнь обычного человека. Мне стало завидно – коротко, больно.
На работе в обеденный перерыв я сидела с бутербродом и слушала Наташу из бухгалтерии. Наташа рассказывала, как познакомилась с мужчиной:
– Нормальный, спокойный, руки из правильного места, починил мне карниз в первый же вечер.
Говорила и светилась. Я жевала, кивала, а в голове крутилась мысль, от которой становилось жарко: а если не квартиру менять, а человека в ней? Потом одернула себя, что за глупости, я замужняя женщина, какой еще человек.
Но мысль осталась. Засела занозой.
В ноябре Семен пропил деньги, которые я откладывала на зимние сапоги. Копила с сентября, отказывала себе в обедах, носила старые кроссовки, подклеивала подошву. Конверт лежал в шкафу в коробке из-под чая. Я думала, что спрятала надежно. Оказалось, нет.
Утром перед работой я полезла за конвертом, хотела доехать до магазина в обед. Открыла коробку и увидела пустоту. Просто стояла и смотрела на пустое дно, как будто конверт мог появиться обратно. Не от злости даже, а от усталости.
От понимания, что это не последний раз, что будет еще и еще, что конверт можно спрятать хоть в стену, и он найдет.
Но это было еще не все.
Вечером я вернулась с работы, открыла дверь и встала. Семен лежал на моей кровати. В обуви. На чистом белье, которое я поменяла утром. Ботинки, грязные, мокрые от ноябрьской слякоти, оставили разводы на пододеяльнике. Рядом валялась недопитая бутылка пива, и из ее горлышка натекла лужица прямо на подушку. Воняло перегаром, сырой обувью, кислым.
А на полу у кровати лежала наша свадебная фотография. Рамка треснула, стекло раскололось. Он, видимо, смахнул ее с тумбочки, когда заваливался, а может, наступил. На фотографии мы стояли молодые, я в белом платье, он в костюме, оба улыбались. Теперь поперек моего лица шла трещина.
Я растолкала его. Он открыл глаза, мутные, не понимающие, пробормотал:
– Ну че ты... моя же половина...
Моя половина. Половина квартиры, половина жизни, половина бутылки на моей подушке. Он будет повторять это всю жизнь, а я буду слушать, кивать и менять постельное белье. Подруги скажут – терпи, у всех так. Мать скажет – не позорься. Соседи покачают головами. А я буду стоять посреди этой квартиры, которая наполовину моя, наполовину его, и целиком – ничья.
Я вышла на лестницу, закурила. За окном шел мокрый снег, фонарь качался, бросая тени на стену подъезда. Вспомнила Наташу из бухгалтерии, как она говорила про карниз, про руки из правильного места, как светилась. Вспомнила Агату – «ушел, а половина пустая стоит».
Вспомнила себя на этой лестнице, с сигаретой, с привычным вздохом. И подумала, а ведь третий вариант есть. О нем не пишут в женских журналах, не советуют подруги, не обсуждают в интернете. Потому что приличные женщины так не делают.
Я вытащила телефон и зашла на сайт знакомств. Пальцы соскальзывали с экрана, но это уже была не слабость.
Льва я нашла через три недели. Он был не первый, с кем я переписывалась, но первый, после разговора с которым я не почувствовала стыда. Коренастый, тяжелый, с загорелыми до черноты руками и темными волосами, тронутыми сединой. Работал сторожем на стройке, разведен. Носил свитер крупной вязки и говорил мало. Фразы у него были короткие, точные, без лишнего.
Мы встретились в кафе у метро. Он взял чай, я – кофе. Разговаривали час. Он не жаловался на бывшую, не хвастался, не пытался острить. Просто сидел, слушал, иногда кивал.
Когда я рассказала про Семена, коротко, без подробностей, Лев посмотрел на меня спокойно тяжелым взглядом и сказал:
– Понятно.
Я привела его через неделю, не пряталась и не извинялась. Лев снял ботинки в прихожей, рабочие, тяжелые, чистые, и поставил рядом с моими. Аккуратно. Семеновы кроссовки стояли тут же, набок, с развязанными шнурками.
Семен в тот день был в полузапое, сидел на кухне, пялился в телефон. Когда увидел Льва, протрезвел на глазах. Я видела, как у него побелели пальцы на телефоне.
– Это кто? – спросил он.
– Это Лев, – сказала я. – Он будет здесь жить.
Семен дернулся, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Посмотрел на Льва, на его загорелые руки, на плечи, на спокойное лицо, наморщил лоб так, что складки стали белыми. Лев стоял у косяка без улыбки.
Они вышли на лестницу. Я осталась в прихожей, привалилась к стене. Слышала голос Льва, негромкий, ровный, без угрозы. Не разобрала слов. Потом голос Семена, высокий, нервный:
– Это моя квартира...
И снова Лев – тихо, коротко.
Через пять минут Семен вернулся, прошел в комнату, достал из шкафа спортивную сумку. Покидал туда вещи, джинсы, майки, бритву. Сумка была маленькая, серая, с оторванной ручкой. Он уходил с тем же, с чем можно уехать на дачу на выходные.
У двери остановился. Я ждала, что скажет «моя половина». Что начнет про долю, про документы, про права.
Он молча обулся и вышел. Замок щелкнул негромко, буднично, как будто он уходил в магазин за хлебом.
Зима прошла. Потом еще одна.
Семен живет у матери на другом конце города. Не звонит. Про долю не заикается. Агата говорит, что видела его у магазина, трезвый, похудевший, все в той же куртке. Не подошла.
Лев починил кран на кухне, который подтекал столько, что я уже привыкла подставлять тряпку. Поменял замок на входной двери, повесил полку в ванной. Его рабочие ботинки стоят в прихожей – ровно, рядом с моими. Я перестала вздыхать. Не сразу, не специально, просто однажды заметила, что не вздохнула ни разу за день. Квартира пахнет супом и чистым бельем. Не перегаром.
Агата заходит по вечерам, пьем чай. Она смотрит на Льва, на его руки, на то, как он молча убирает за собой кружку, и поджимает свои тонкие губы. Однажды она сказала мне тихо:
– Я вот побоялась. А ты нет. А правильно ли поступила – бог знает.