– Мам, я тебе путёвку оформила.
Тамара Сергеевна решила, что ослышалась. Она стояла у стола, шинковала капусту на щи, и нож в её руке продолжал двигаться ровно, привычно, будто слова Ирины были из тех, которые можно пока не впускать в себя.
– Какую ещё путёвку?
– В санаторий. На две недели. Всё уже готово, документы собраны, я узнавала там хорошие процедуры. Сердце, давление, всё как тебе надо.
Тамара Сергеевна медленно подняла голову.
Ирина говорила быстро. Даже куртку не сняла, только расстегнула молнию. Как всегда: вбежала на минуту, сказала главное деловым голосом, будто решала рабочий вопрос, а не говорила с матерью.
– Мне ничего не надо, – сказала Тамара Сергеевна и снова опустила глаза на капусту. – И вообще, с чего ты взяла?
– Мам, ну не начинай. Тебе надо отдохнуть.
– Я что, по-твоему, разваливаюсь?
– Я этого не сказала.
– А что тогда сказала?
Ирина вздохнула. Так вздыхают люди, которые заранее знают, где сейчас споткнутся.
– Я сказала, что тебе полезно съездить. У тебя давление. И ты устаёшь.
– Все устают.
– Да, все. Но не все сидят потом на кухне белые, как стена, и говорят, что всё нормально.
Нож остановился.
Тамара Сергеевна молча переложила капусту в кастрюлю.
– Нормально и было.
– Мам…
– И деньги, наверное, платила.
– Не твоё дело.
– Конечно. Моё дело – взять сумку и поехать туда, куда за меня решили.
Ирина на секунду замолчала. На её лице мелькнуло что-то детское, усталое, почти беспомощное и тут же исчезло.
– Всё уже оформлено, – сказала она тише. – Отказываться глупо. Через неделю заезд.
Тамара Сергеевна ничего не ответила.
За окном стоял мартовский серый свет. Снег вдоль тротуара уже не был снегом – грязная ноздреватая масса. На плите тихо булькали щи. На холодильнике висел старый магнит с морем, привезённый ещё при жизни мужа, и почему-то именно он сейчас раздражал сильнее всего.
– Я не просила, – сказала она.
– Я знаю, – ответила Ирина.
И обе замолчали.
Потому что дальше начиналось то место, куда они никогда не заходили. Там было слишком слишком неловко, слишком непонятно, кто и что должен сказать первым.
***
Через неделю Тамара Сергеевна поехала.
Собиралась она обстоятельно и сердито: сложила в сумку халат, тапочки, таблетки, тонометр, зарядку. Потом всё достала и уложила заново. В отдельный пакет убрала яблоки и варёные яйца в дорогу, хотя ехать было недолго.
Ирина звонила вечером:
– Ты список взяла?
– Взяла.
– Паспорт не забудь.
– Не забуду.
– Мам…
– Что?
– Ничего. Просто позвони, как доедешь.
– Доеду.
Она нажала отбой чуть раньше, чем нужно, и осталась сидеть на табурете в прихожей, глядя на сумку.
Квартира была тихая.
Такой она стала после смерти мужа – не сразу, а постепенно, когда исчезли последние звуки его присутствия: кашель по утрам, хлопанье дверцы шкафа, телевизор из комнаты. Сначала эта тишина казалась облегчением. Потом просто воздухом. А теперь иногда наваливалась так, будто в квартире, кроме мебели, стояло что-то ещё. Невидимое. Тяжёлое.
***
В санаторий её привезли к обеду.
Белое четырёхэтажное здание, длинный стеклянный вход, клумбы, в которых ещё ничего не росло. В холле висело расписание процедур. У стойки регистрации кто-то спорил из-за номера, рядом в креслах сидели две женщины в одинаковых бежевых куртках и обсуждали суставы.
Тамара Сергеевна сразу почувствовала то знакомое раздражение, которое помогает держаться.
– Ваш номер на третьем, – сказала администратор. – Двухместный. Процедуры назначат после осмотра. Питание с сегодняшнего дня.
В номере уже была соседка.
– Здравствуйте! – бодро сказала она. – А я думаю, когда же ко мне подселят. Алла Павловна. Из Тулы.
Тамара Сергеевна кивнула.
Алла Павловна была из тех женщин, которые, не успев познакомиться, уже создают вокруг себя ощущение общей жизни. На её кровати лежали распакованные вещи, на тумбочке стояли кружка, очки, банан, таблетки, рядом заряжался телефон в розовом чехле.
– А вы откуда?
– Из Подольска.
– О, недалеко. Надолго?
– На две недели.
– Ну и я на две. Давление? Спина? Суставы?
– Всё понемногу, – сухо сказала Тамара Сергеевна.
– Это да, в нашем возрасте уже по одному не бывает, – весело согласилась Алла Павловна.
Тамара Сергеевна сразу поняла: будет трудно.
Вечером позвонила Ирина.
– Доехала?
– Доехала.
– Номер нормальный?
– Нормальный.
– Соседка есть?
– Есть.
– Ну и хорошо. Там, говорят, парк хороший. Ты завтра к врачу сходи обязательно.
– Схожу.
– Ладно. Пиши, если что надо.
– Что мне там может быть надо?
Ирина чуть помолчала.
– Не знаю. Вдруг что-нибудь.
– У меня всё есть.
– Хорошо. Тогда отдыхай.
– Угу.
После звонка Тамара Сергеевна долго сидела на кровати, не раздеваясь.
Алла Павловна уже рассказывала кому-то по видеосвязи, как устроилась: показывала шкаф, окно, свою койку, смеялась, ругала дорогу, потом вдруг заговорила ласково-ласково:
– Да я поела уже, не переживай… Ну что ты, как маленький…
Тамара Сергеевна отвернулась к окну.
Во дворе было темно и тихо. Фонарь освещал кусок мокрой дорожки. По ней кто-то шёл в куртке с поднятым капюшоном, медленно, будто никуда не торопился.
Ей вдруг с неожиданной ясностью захотелось домой.
Не потому, что дома было лучше.
А потому, что дома хотя бы знаешь, где что лежит и как пережить вечер.
***
Первые два дня раздражало всё.
Минеральная вода оказалась тёплой и пахла железом. На процедуры приходилось сидеть в очереди с людьми, которые тут же начинали знакомиться и обмениваться диагнозами. В столовой давали паровые котлеты, свекольный салат и кефир на ночь. Алла Павловна вставала рано, шумела пакетами, забывала выключить свет в ванной и говорила без передышки.
– Я, знаете, дома вообще одна не могу есть, – сообщила она на второй день за завтраком. – Мне всегда нужен кто-то рядом. А у вас дочь есть или сын?
– Дочь.
– Взрослая уже?
– Тридцать три.
– Замужем?
– Это точно надо обсуждать?
Алла Павловна смутилась, но ненадолго.
– Да нет. Я просто так. У меня сын. Вечно занятой. Звонит, как министр: коротко, но по делу.
Тамара Сергеевна ничего не ответила.
Позже, возвращаясь с электрофореза, она услышала, как Алла Павловна говорит по телефону уже совсем другим голосом – обиженным, ломким:
– Да я не прошу тебя приезжать… Господи, ну хоть не говори таким тоном… Я поняла, что занят… Да всё у меня есть, не надо мне ничего…
Когда Тамара Сергеевна вошла, Алла Павловна стояла у окна и быстро вытирала глаза.
– Ветер что-то, – сказала она, не оборачиваясь. – В глаз попало.
– Угу, – сказала Тамара Сергеевна.
И почему-то в тот вечер уже не так раздражалась на её разговорчивость.
***
Режим делал своё дело.
Утром вода. Потом процедуры. Потом завтрак. Потом прогулка по аллее между голыми липами. Обед. Тихий час. Снова процедуры. Ужин. Вечером концерт местного баяниста или кино в актовом зале.
На третий день Тамара Сергеевна заметила, что идёт по парковой дорожке без внутренней спешки.
Не потому, что ей стало хорошо.
Просто здесь некуда было спешить.
И это оказалось непривычно.
Дома даже в выходной всегда находилось что-то нужное: постирать, протереть, сходить в магазин, разобрать шкаф, кому-то позвонить. Здесь же всё было разложено чужим расписанием, и между ним образовывалось время. Пустое. Настоящее.
В это время особенно хорошо слышно было собственные мысли.
Она старалась не задерживаться в них, но они всё равно догоняли.
Почему Ирина сказала тогда таким голосом? Почему сама она сразу решила, что её хотят куда-то убрать? Когда в последний раз они разговаривали не о делах? О чём вообще можно говорить, кроме дел?
В столовой за её столом теперь сидел ещё мужчина – высокий, сутуловатый, с усталым лицом и внимательными глазами. Он ел молча, не лез в разговор, только однажды, когда Тамара Сергеевна потянулась за хлебом и задела стакан с компотом, успел подхватить его прежде, чем тот опрокинулся.
– Спасибо, – сказала она.
– Не за что, – ответил он. – Здесь у них стаканы какие-то нервные.
Шутка была не слишком удачная, но Тамара Сергеевна неожиданно усмехнулась.
– Виктор Андреевич, – представился он.
– Тамара Сергеевна.
– Первые дни тяжело, да? – спросил он чуть позже, уже выходя из столовой.
– Кому как.
– Всем тяжело, – сказал он спокойно. – Просто каждый делает вид, что нет.
От этой фразы ей стало не по себе. Будто он говорил не о санатории.
***
На пятый день Ирина не позвонила вечером.
Тамара Сергеевна сначала даже испытала что-то вроде злорадного удовлетворения: ну вот, всё как обычно, хватило заботы на несколько дней. Потом несколько раз посмотрела на телефон. Потом сказала себе, что это глупости.
Потом легла, но долго не могла уснуть.
Алла Павловна тихо сопела на своей кровати, в коридоре кто-то смеялся, и чужой смех в ночных санаторных коридорах почему-то всегда звучал особенно одиноко.
Ирина написала утром:
«Извини, вчера поздно вернулась. Как ты? Давление получше?»
Тамара Сергеевна смотрела на экран и чувствовала раздражение.
Как ты. Давление. Получше.
Будто отчёт по показателям.
Она уже хотела ответить привычное «нормально», но вместо этого убрала телефон и пошла за водой.
У бювета стояла очередь. Женщина в сиреневом берете жаловалась другой, что дочь всё время шлёт голосовые, а позвонить не может. Другая отвечала, что это ещё счастье: её сын вообще только по праздникам вспоминает. Кто-то рядом смеялся, что дети – это такой санаторий наоборот: сначала лечишь их, потом они тебя по возможности.
Все говорили легко, с обидой, с нежностью, с усталостью – как получится. Живо.
И тут Тамара Сергеевна вдруг с неприятной ясностью поняла, что у неё с Ириной нет даже этого.
Ни жалоб. Ни ссор по-настоящему. Ни дурацких голосовых. Ни лишних слов.
Только короткие правильные сообщения, от которых не становилось ни теплее, ни легче.
Вечером Алла Павловна показывала фотографии внучки.
– Вот тут ей три года. А тут уже пять. Это на утреннике. Правда, костюм ужасный? Я им говорила, что гриб для неё слишком мрачный.
Тамара Сергеевна смотрела на экран и вдруг вспомнила Ирину в детском саду – тонкие косички, белые банты, очень серьёзное лицо на утреннике.
Она тогда поправляла дочери воротник, торопилась на работу и злилась, что воспитательница задерживает родителей пустяками. А Ирина всё пыталась что-то ей рассказать, подпрыгивая от важности, но она только сказала:
– Потом, Ира, потом.
Что именно дочь хотела тогда рассказать, она, конечно, уже не помнила.
***
Через день пошёл дождь.
Мелкий, холодный, такой, от которого парк становится ещё тише, а дорожки – чернее.
После ужина Тамара Сергеевна всё равно вышла пройтись. В холле было душно, в номере Алла Павловна обсуждала с подругой чьи-то анализы, а ей хотелось воздуха.
Под навесами сидели несколько человек. Кто-то улыбался в экран телефона. Молодая женщина в длинном пальто поправляла старушке шарф. Двое мужчин медленно шли по дорожке, споря о рыбалке. У фонтана, ещё не работавшего, стояла девушка лет двадцати и плакала, а рядом мужчина постарше неловко гладил её по плечу – может, отец, а может, муж.
Тамара Сергеевна остановилась под навесом и вдруг почувствовала такую пустоту, что пришлось взяться рукой за мокрую перекладину. Пальцы сразу заледенели.
Если бы сейчас Ирина спросила не про давление, а просто: «Мам, ты как?» – что бы она ответила?
Не «нормально».
А как?
Что ей пусто. Что ей обидно. Что она устала не последние две недели и даже не последние пять лет, а как будто всю жизнь понемногу. Что больше всего ей хочется не процедур и не отдыха, а чтобы рядом можно было не казаться сильной.
Она даже мысленно не умела этого произнести.
– Промокнете, – сказал рядом знакомый голос.
Это был Виктор Андреевич – в тёмной куртке, без шапки, с каплями дождя на висках.
– Не сахарная, – ответила она.
Он кивнул и встал рядом, не нарушая расстояния.
– Тут вечером самое тяжёлое время, – сказал он. – Днём ещё расписание спасает.
Тамара Сергеевна посмотрела на него.
– Вы всех тут насквозь видите, что ли?
– Нет. Себя вижу. Остальное уже по аналогии.
Она хотела съязвить, но не стала.
Они постояли молча, слушая дождь. Потом он сказал:
– Вы дочери сегодня звонили?
– Нет.
– А она вам?
– Нет.
– Видимо, обе ждёте.
– Ничего мы не ждём.
Он слегка усмехнулся:
– Ну да. Конечно.
И ушёл, а она ещё долго стояла под навесом, сердясь на него и на себя.
***
Сообщение от Ирины пришло на следующий день после обеда, когда Тамара Сергеевна вернулась с массажа и собиралась прилечь.
Сначала она увидела только начало:
«Мам, ты только не обижайся…»
Дальше пришлось сесть.
«Мам, ты только не обижайся, что я тебя отправила. Я правда испугалась тогда. Ты у меня на кухне села и сидела, как будто сил совсем нет. Я тебе говорю: давай врача, а ты – нормально. Я не знала, как с тобой по-другому. Если что не так, прости».
Тамара Сергеевна перечитала сообщение один раз. Потом второй.
За занавеской серел день. В коридоре кто-то прошёл, постукивая каблуками. Алла Павловна где-то задерживалась. В комнате было тихо.
«Я не знала, как с тобой по-другому».
Эта строчка оказалась тяжелее всего.
Потому что в ней не было обвинения. И оправдания не было. Только правда – короткая, неловкая, какая умеется.
Тамара Сергеевна вдруг вспомнила десятки мелочей, которые раньше проходили мимо. Как Ирина звонила вечером просто узнать, а она сразу спрашивала, тепло ли, ела ли нормально, не забывает ли шарф. Как дочь начинала рассказывать о работе, а она тут же переходила к советам. Как однажды Ирина сказала: «Мам, ты можешь просто послушать?» – и сама же сразу замолчала, будто испугалась собственной смелости.
Любовь была. Конечно, была.
И у неё, и у дочери.
Только всё время проходила через сумки с продуктами, через вопросы о давлении, через замечания про шапку, через оплаченные счета, через «доехала?» и «не забудь».
Через всё что угодно, только не напрямую.
Она долго сидела неподвижно. Потом взяла телефон.
Пальцы сначала не слушались.
Она набрала: «Нормально». Посмотрела, стёрла.
Набрала: «Не надо было так писать». Снова стёрла.
Потом, очень медленно, будто преодолевая сопротивление не клавиатуры, а чего-то внутри себя, написала:
«Я не обиделась. Спасибо тебе».
Подумала.
И добавила:
«Я, наверное, правда устала».
Сообщение ушло. Сердце почему-то забилось сильнее, чем на лестнице.
Ответ пришёл почти сразу.
«Я знаю. Отдыхай, мам».
И ещё через минуту:
«Я всегда боюсь сказать тебе не так».
Тамара Сергеевна закрыла глаза.
Алла Павловна вернулась, увидела её лицо и, что было редкостью, ничего не спросила. Только стала тихо разбирать пакет с яблоками.
Через некоторое время Тамара Сергеевна сама сказала:
– Дочь написала.
– Хорошее что-то? – осторожно спросила Алла Павловна.
– Хорошее, – ответила она после паузы.
И это было правдой.
***
В последние дни санаторий уже не казался ей враждебным.
Тот же запах хлорки в коридорах, та же столовская еда, тот же бювет с тёплой водой, но всё это перестало быть насмешкой над её жизнью и стало просто местом, где она на время остановилась.
Она уже не торопилась уходить от разговоров Аллы Павловны. Даже однажды сама спросила про внучку-гриб. Та оживилась так, будто ей сделали подарок.
С Виктором Андреевичем они несколько раз гуляли после ужина. Говорили о пустяках – о погоде, о том, как странно стареют деревья и люди, о работе. Он оказался инженером на пенсии, подрабатывал где-то ещё, потому что дома, как сказал, «слишком много часов в сутках». Про свою семью говорил мало, она не спрашивала. Ей хватало того, что рядом с ним можно молчать без напряжения.
В процедурном кабинете медсестра Ольга, приклеивая электроды, спросила:
– Ну что, отпускает вас понемногу?
– Что именно? – не поняла Тамара Сергеевна.
– Да всё. Лицо у вас в первый день было, будто вы сюда с кем-то воевать приехали.
Тамара Сергеевна хотела ответить привычным «да бросьте», но вместо этого неожиданно сказала:
– Устала просто.
Ольга кивнула, как будто услышала нечто вполне обычное и давно ожидаемое.
– Это тоже лечат, – сказала она.
Ирина приехала за ней в субботу.
Утром Тамара Сергеевна ещё раз прошла по парку, сдала ключ, попрощалась с Аллой Павловной, которая тут же заставила её пообещать писать, хотя обе понимали, что вряд ли будут. Виктор Андреевич помог донести сумку до выхода и сказал:
– Ну вот. Уже не как на допрос?
– Уже нет, – ответила она.
– Это хорошо.
Он не стал говорить лишнего, и за это она была ему благодарна.
Ирина ждала у машины, в светлом пальто, с растрёпанными от ветра волосами. Увидев мать, сразу взяла у неё сумку.
– Тяжёлая. Зачем ты столько набрала?
– Как будто ты не знаешь зачем.
Ирина улыбнулась. Осторожно, почти по привычке, будто ещё не была уверена, можно ли.
Они сели в машину. Сначала говорили о дороге, о пробках, о том, где удобнее выехать на шоссе. Потом Ирина спросила:
– Ну как там было?
Тамара Сергеевна посмотрела в окно. За стеклом тянулись влажные поля, редкие деревья, остановки, серые заборы. Обычный обратный путь.
– Ничего, – сказала она. И тут же, не давая себе передумать, добавила: – Хорошо было.
Ирина быстро взглянула на неё:
– Правда?
– Правда.
Помолчали.
Потом Ирина, не отрывая глаз от дороги, спросила тише:
– Ты на меня сильно злилась?
Раньше Тамара Сергеевна ответила бы колкостью. Или вообще перевела разговор.
Теперь она посмотрела на профиль дочери, на чуть сжатые губы, на напряжённые пальцы на руле, на тонкую морщинку между бровей, которую раньше в ней не замечала.
И вдруг увидела не девочку, которая обязана правильно понимать мать, а взрослую женщину, которая тоже боится, тоже ошибается, тоже старается как умеет.
– Злилась, – сказала она. – А потом поняла.
– Что?
Тамара Сергеевна чуть повернула голову к окну, чтобы не смотреть прямо.
– Что ты не знала, как по-другому.
Ирина резко моргнула и ничего не сказала. Только кивнула.
Они ехали дальше в молчании, но это было уже не то прежнее молчание, в котором каждый прятался за свою обиду.
Когда въехали во двор, Ирина заглушила двигатель и повернулась к ней:
– Мам… ты, если что… ну, в общем… давай как-нибудь не только по делу.
Сказано было неловко, почти смешно. Но по-настоящему.
– Давай, – сказала Тамара Сергеевна.
И, помедлив, добавила:
– Я скучала.
Ирина опустила глаза и коротко, почти по-детски, улыбнулась.