Новая экономическая политика, провозглашенная в марте 1921 года на X съезде РКП(б), слишком часто трактуется массовым сознанием либо как «золотой век» частной инициативы, либо как тактическое отступление перед крестьянской стихией. Истина, как это обычно и бывает в истории хозяйства, гораздо сложнее и суше. Речь шла не о демонтаже, а о коренной перестройке механизма хозяйственного восстановления страны, потерявшей в огне Гражданской войны и военного коммунизма до 75% довоенного уровня промышленного производства.
I. Исходная катастрофа и концепция «командных высот»
Чтобы понять масштаб восстановления, нужно отрешиться от абстрактных цифр. На 1921 год крупная промышленность лежала в руинах не столько физически, сколько организационно. Остановилось топливное снабжение, рабочая сила деклассировалась и ушла в деревню. Петроград потерял две трети своих пролетариев. В этих условиях Кремль предпринял ход, который мои коллеги-марксисты часто называют «гениальным маневром», а я бы назвал хладнокровным прагматизмом: жесткое сохранение за государством так называемых командных высот.
В руках ВСНХ остались крупная промышленность, транспорт, внешняя торговля и банковская система. Ленинский тезис о «допущении капитализма лишь в известных пределах и под контролем государства» на практике означал, что в промышленности восстановительный процесс искусственно расщепили на два потока.
II. «Рельсы трестирования»: возрождение госпромышленности
Первый, магистральный поток — это перевод государственных предприятий на хозяйственный (коммерческий) расчет. Декрет от 12 августа 1921 года стал поворотным пунктом. Государство снимало предприятия со сметно-бюджетного финансирования. Отныне заводы и фабрики должны были существовать на доходы от реализации своей продукции на рынке. Уже к осени 1923 года бесформенная масса главкистской промышленности была сгруппирована в синдикаты и тресты.
Хочу подчеркнуть важнейшую деталь: трестирование 1921–1923 годов не было лишь административной реформой. Это была принудительная картелизация ради выживания. Тресты (например, Югосталь, Химуголь, Текстильный синдикат) получили право самостоятельно планировать сортамент, определять цены и, что критически важно, увольнять излишнюю рабочую силу.
Результат не замедлил сказаться. Впервые с 1913 года начался систематический, а не эпизодический ремонт основного капитала. Если в 1920 году добыча угля составляла жалкие 8,7 млн тонн, то к 1925/26 хозяйственному году она достигла 25,8 млн тонн, приблизившись к довоенным показателям. Но дело было не только в эмпирическом росте. Восстановление шло по принципу «выпрямления фронта»: концентрировали ресурсы на лучших, технически оснащенных предприятиях, закрывая убыточные «кладбища железа». Это была черновая, болезненная селекция, без которой невозможен был бы последующий индустриальный рывок.
III. Частник на периферии и «скрепки» рынка
Второй поток — та самая мелкая и кустарная промышленность, которая, по понятным причинам, наиболее колоритна для беллетриста, но второстепенна для экономиста-структуралиста. В 1921–1922 годах было денационализировано до 30% ранее экспроприированных мельчайших заведений. Частный капитал (наполовину «мешочнический», наскоро легализованный) хлынул в обработку кожи, производство обуви, пищевкусовую промышленность и деревообработку.
Однако глубочайшая драма НЭПа заключалась в трагическом несовпадении скоростей восстановления. Сельское хозяйство и мелкая промысловая кооперация наращивали товарную массу стремительно. Тяжелая же индустрия, отягощенная изношенным оборудованием и колоссальными накладными расходами, оставалась малоприбыльной. Возник знаменитый «кризис ножниц» (1923 год): промышленные товары стоили втрое дороже сельскохозяйственных относительно паритета 1913 года. Крестьянство, насытив рынок хлебом, не могло купить плуг или ситец.
Советская власть решила этот парадокс не рыночным, а волевым административным путем. Государство использовало монополию внешней торговли для изъятия крестьянских средств через экспорт хлеба и одновременного импорта оборудования и хлопка. Именно в 1924–1925 годах денатурализация хозяйства перешла в решающую фазу: твердая червонная валюта, обеспеченная золотом и товарным векселем, стабилизировала оборот и позволила завершить восстановительный цикл.
IV. Итог: восстановление или новая структура?
Можем ли мы утверждать, что к 1926 году СССР просто механически достиг уровня 1913 года? Формально — да. Валовая продукция цензовой промышленности в 1926/27 году достигла довоенной отметки. Но видеть в этом лишь количественное повторение было бы грубой ошибкой.
Во-первых, изменилась география промышленности. Если царская индустрия жалось к Петербургу, Прибалтике и Польше, то теперь центры сознательно смещались в глубь страны — на Урал, в Сибирь и будущую Угольно-Металлургическую базу Украины.
Во-вторых, восстановление носило ярко выраженный восстановительный характер лишь по форме. По содержанию же — это строительство жестко централизованного государственного сектора, научившегося жить по законам плана (пусть и в рамках «контрольных цифр» Госплана, а не сталинских пятилеток).
НЭП как восстановительный инструмент сработал безукоризненно: он вернул в кассу накопление, вернул рабочего к станку, а крестьянина — к засеву всех клиньев. Но как система длительного равновесия он уже к 1925 году начал давать сбои, ставя перед большевиками вопрос, который определит драму конца десятилетия: можно ли провести индустриализацию за счет ресурсов самого рынка, или ради создания тяжелой индустрии рынок необходимо разрушить?
История дала ответ уже через три года после завершения описываемого нами периода. Но сам факт того, что к концу первой четверти века разоренная дотла страна сумела вновь задымить трубами заводов, останется одним из самых выдающихся, хотя и внутренне противоречивых, достижений экономической политики XX века.
Да и пример современного Китая, показал правильный путь.