— Валь, ну ты себя в зеркало видела? — Тамара Николаевна поставила сумку прямо посреди прихожей и уставилась на дочь. — Это что на тебе?
— Платье, мам. Обычное платье.
— Обычное! — Тамара фыркнула и потёрла пальцем манжет Валиного рукава. — Это у тебя называется обычное? Рынок, что ли? Три копейки?
Валентина отступила на шаг, поправила пояс и ничего не ответила. Она уже успела накрыть стол, сварить борщ, нарезать пирог — всё с утра, пока Кирилл ещё спал. Родня должна была приехать к двум. Было без четверти.
— Нина Сергеевна придёт. Люда с Андреем. Все приличные люди. — Тамара прошла на кухню, поддела ложкой борщ, понюхала. — А ты тут как огородное пугало.
— Мам, не начинай.
— Я не начинаю. Я говорю как есть.
Валя повернулась к плите, убавила огонь. Руки двигались привычно — помешать, накрыть крышкой, поставить рядом сметану. За окном гудел двор, где-то хлопнула дверь подъезда.
— Вот Людка придёт — увидишь. Она всегда при параде. Муж у неё — не нарадуется. А ты...
— А я что?
— А ты ходишь как не пришей кобыле хвост. Кирилл твой уже, поди, и не смотрит в твою сторону.
Из спальни вышел Кирилл — в рубашке, почти застёгнутой, с влажными волосами. Глянул на тёщу, на Валю, молча взял с холодильника кружку.
— Доброе утро, Тамара Николаевна.
— Доброе, доброе. Вот скажи ты ей — пусть оденется по-человечески. Сейчас родня приедет, а она...
— Она отлично выглядит, — сказал Кирилл и отхлебнул чай.
— Ага. Защитник нашёлся. — Тамара поджала рот и переставила вазочку с печеньем на другой край стола. — Людка небось в новом приедет. Андрей ей на день рождения шубу купил. Нор-р-рковую.
Валя поставила тарелки. Ровно, аккуратно — одну за другой.
— Хорошо для Людки.
— Тебе бы так.
— Мне и так хорошо.
— Ой, да ладно! — Тамара махнула рукой и пошла в гостиную, поправлять занавески, которые никто не трогал. — В твои годы я уже за собой следила. И не с рынка одевалась. У нас была соседка, Зиночка, так она всегда...
Кирилл поставил кружку, подошёл к Вале, тихо, почти в ухо:
— Всё нормально?
— Всё нормально, — она не обернулась.
— Она каждый раз так.
— Я знаю.
В прихожей зазвонил домофон. Тамара первая кинулась к трубке, хотя жила здесь не она.
— Алло? Люда! Поднимайтесь, поднимайтесь! — И уже сама себе, вполголоса, но отлично слышно: — Вот Людочка приехала. Посмотрим, как люди выглядят.
Валя подняла взгляд на мужа. Кирилл только чуть качнул головой: держись.
Замок щёлкнул. Людмила вошла первой — в бежевом пальто, с укладкой, с сумкой из кожзама под крокодила. За ней Андрей — тихий, в пиджаке. Следом — Нина Сергеевна, мамина сестра, с пакетом, в котором что-то звякало.
— Валечка! — Людмила расцеловала воздух рядом с Валиными щеками. — Как ты! Давно не виделись.
— Почти год, — согласилась Валя.
— Год! — Людмила сняла пальто, повесила сама, огляделась. — Ой, как уютно у вас. Тамар, ты смотри — она так всё накрыла!
Тамара уже стояла рядом, цепкая, готовая:
— Накрыла, накрыла. Только сама... ну ты видишь.
Людмила посмотрела на Валино платье. Секунда — и отвела взгляд. Андрей молча прошёл в гостиную и сел.
— Нормально она выглядит, — сказала Нина Сергеевна, разматывая шарф. — Чего ты, Тамар? Борщом пахнет — вот что важно.
Тамара открыла рот — и закрыла. Но ненадолго.
За столом расселись быстро. Борщ разлили, хлеб порезали, Нина Сергеевна достала из пакета наливку — тёмную, домашнюю, в бутылке из-под минералки.
— Вишнёвая. Сама делала.
— О! — Андрей оживился впервые за вечер.
Кирилл разлил мужчинам, Нина Сергеевна налила себе сама. Тамара прикрыла рюмку ладонью — давление — но на Люду смотрела внимательно, как кошка на форточку.
Людмила сидела прямо. Пальто на вешалке, сумка у ног, локти на стол не клала. Волосы лежали волна к волне — видно, с утра к мастеру.
— Люд, стриглась? — спросила Тамара.
— Покрасилась. Давно хотела попробовать — каштановый с медовым.
— Красиво, — кивнула Тамара и покосилась на Валю.
Валя ела борщ.
— У Андрюши командировка была, — продолжила Людмила, промакнула губы салфеткой. — Две недели в Екатеринбурге. Зато привёз мне духи французские. Настоящие, не эти подделки с рынка.
— Французские! — Тамара всплеснула руками. — Вот это муж.
Кирилл отложил ложку. Взял хлеб. Жевал молча.
— Мы на майские в Турцию думаем, — добавил Андрей негромко.
— В Турцию! — Тамара повторяла каждое слово Людмилиной жизни как будто записывала. — Слышишь, Валь?
— Слышу, мам.
— Они в Турцию. А вы куда?
— На дачу, — сказал Кирилл.
Тамара замолчала на секунду. Потом:
— На дачу. Ну да. Тоже, конечно... тоже хорошо.
Нина Сергеевна потянулась за пирогом:
— Валь, это с чем?
— С яблоком и корицей.
— Ты испекла?
— Утром.
— Вкусно. — Нина откусила, зажмурилась. — Тамар, твоя дочь пироги печёт — ты хоть это цени.
Тамара взяла себе кусок, но ответила не сразу. Смотрела на Людмилины руки — маникюр, светло-розовый, ровный.
— Цени-цени. Пироги — это хорошо. Только одними пирогами не проживёшь.
Валя подняла взгляд. Медленно. Посмотрела на мать — и ничего не сказала.
За окном сорвался первый весенний дождь.
Наливку допили к третьей тарелке. Нина Сергеевна раскраснелась, Андрей наконец снял пиджак. Людмила рассказывала про ремонт — они меняли кухню, итальянский гарнитур, фасады под дерево.
— Сорок две тысячи, — сообщила она и сделала паузу, как актриса.
— Сколько?! — Тамара схватилась за край стола.
— Ну, со скидкой. Андрюш, со скидкой сколько вышло?
— Тридцать восемь, — сказал Андрей в тарелку.
— Тридцать восемь! — Тамара перевела взгляд на Валину кухню. На старый гарнитур с облупившейся кромкой, на ручку ящика, примотанную изолентой. — Валь, вы когда ремонт-то собираетесь?
— Мам.
— Что — мам? Люди ремонт сделали, живут по-человечески. А у вас эта ручка уже сто лет болтается.
— Я починю, — сказал Кирилл.
— Ага. Ты уже два года чинишь.
Нина Сергеевна потянулась за наливкой, хотя бутылка была почти пустая:
— Тамар, хватит уже.
— Что — хватит? Я правду говорю. Людка вон как устроилась. Муж старается, квартира — загляденье. А тут...
— А тут борщ вкусный и пирог, — перебила Нина. — Я вот к Людке в гости не езжу, к Вале езжу. Понимаешь разницу?
Людмила поджала губы. Андрей изучал узор на скатерти.
— Ниночка права, — вдруг сказала Людмила, и все повернулись к ней. — У вас тут... по-домашнему. Уютно.
Тамара посмотрела на сестрицу племянницы — с удивлением, почти с обидой. Она явно ждала другого.
— По-домашнему! — фыркнула она. — Это мягко сказано.
— Мам, — Валя поставила чашку на стол — не резко, но твёрдо. — Тебе ещё чаю налить?
— Не надо мне чаю.
— Тогда, может, перестанешь?
В кухне стало тихо. Людмила замерла с куском пирога на вилке. Андрей наконец поднял взгляд.
— Что — перестанешь? — Тамара выпрямилась. — Я мать. Имею право сказать.
— Имеешь. Только ты уже три часа говоришь. Без остановки. И всё об одном — что я не так одета, квартира не та, муж не тот...
— Я такого не говорила!
— Ты именно это говорила.
— Валь... — начал Кирилл.
— Нет. — Она не обернулась к мужу. Смотрела на мать. — Нет, Кир. Пусть скажет. Вот прямо сейчас — пусть скажет, чего ей от меня надо.
Тамара открыла рот.
Закрыла.
Нина Сергеевна тихо отставила рюмку.
За окном дождь усилился — застучал по жестяному подоконнику, сплошным, ровным гулом.
— Я хочу, чтоб у тебя было хорошо, — сказала наконец Тамара. Тише, чем обычно.
— У меня хорошо, мам.
— Да где хорошо-то?! — голос снова взлетел. — Ручка отломана, платье с рынка, в Турцию не едете...
— Мы едем на дачу, — сказала Валя. — Там черешня зацветёт. Я люблю черешню.
Тамара смотрела на неё. Долго.
— Черешня, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Господи.
Пирог доели в тишине. Нина Сергеевна налила всем чаю — сама, без спроса, обошла стол с чайником, как в столовой. Людмила что-то писала в телефоне. Андрей попросил ещё один кусок.
Тамара молчала. Это было почти страшнее, чем когда говорила.
Валя убирала тарелки. Кирилл помогал — брал стопкой, нёс к раковине. Они не переговаривались, просто двигались рядом, привычно, как два человека, которые давно знают, кто куда поставит.
— Валь, — позвала вдруг Людмила.
Валя обернулась.
— Ты помнишь, мы в детстве у бабы Шуры на даче были? Вам с мамой черешню трясли — ты на простыне внизу стояла, ловила.
— Помню, — сказала Валя.
— Я тогда залезла на самую верхушку и не могла слезть. Ты два часа внизу стояла и орала, что сейчас лестницу принесёшь.
— Никакой лестницы не было.
— Вот именно. — Людмила улыбнулась, и впервые за весь вечер это была обычная улыбка, без лака. — Ты просто стояла и не уходила.
Тамара слушала. Смотрела в чашку.
— Мам, — сказала Людмила, — ты помнишь ту дачу?
— Помню, — сухо ответила Тамара.
— Там ещё умывальник был — железный, с гвоздиком. Нажмёшь — течёт. Мы с Валькой каждое утро зубы чистили и смеялись — потому что вода ледяная, аж зубы ломит.
— И что? — спросила Тамара.
— Ничего, — Людмила пожала плечом. — Просто вспомнила.
Кирилл налил себе чаю, сел. Андрей потянулся к сахарнице.
И тут Тамара поставила чашку — резко, так что блюдце звякнуло.
— Вы думаете, я не хочу ей хорошего?
Никто не ответил.
— Я всю жизнь — для неё. Всю жизнь. Она маленькая была — я на двух работах. Потом в институт поступала — я ночами с ней задачи решала. Потом этот появился...
— Мам, — предупреждающе сказала Валя.
— Да что — мам! Я смотрю, как она живёт, и у меня вот тут... — Тамара прижала кулак к середине груди, осеклась, убрала руку. — У меня внутри что-то сжимается. Потому что она может лучше. Она умная. Она лучше Людки во всём, не в обиду.
— В обиду, — сказала Людмила, но без злости.
— Ну, в обиду. Она лучше. Всегда лучше была. А живёт — как будто ей всё равно. Как будто не хочет ничего.
— Я хочу, — сказала Валя тихо.
— Чего ты хочешь?! Черешню?!
— Да. Черешню. И чтобы дома пахло пирогом. И чтобы Кирилл по утрам не торопился. И чтобы ты приезжала — вот так, за стол — и не сравнивала меня ни с кем.
Тамара смотрела на дочь.
— Я сравниваю, потому что боюсь, — сказала она вдруг. Тихо. Совсем тихо, не своим голосом.
В кухне стало очень тихо — так, что слышно было, как капает кран.
— Боюсь, что ты просто терпишь. Что тебе плохо, а ты молчишь. Что я упущу — и не замечу.
Валя медленно опустилась на стул напротив матери.
— Мам. Мне не плохо.
— Правда?
— Правда. Мне хорошо. По-настоящему.
Тамара смотрела на неё — долго, внимательно, как будто проверяла. Потом перевела взгляд на Кирилла.
— Ты её не обижаешь?
— Нет, — сказал Кирилл.
— Смотри у меня.
Нина Сергеевна издала звук — не смех, не кашель, что-то среднее. Андрей уткнулся в чашку. Людмила накрыла Тамарину руку своей ладонью — и та не отдёрнула.
За окном дождь вдруг стих. Так резко, будто кто-то повернул кран.
— Платье у тебя и правда некрасивое, — сказала Тамара.
— Мам!
— Что — мам? Некрасивое. Я тебе на день рождения денег дам — купи нормальное.
Валя посмотрела на неё. Секунду. Потом засмеялась — по-настоящему, неожиданно для себя самой.
Гости засобирались около шести. Андрей первым встал из-за стола — поблагодарил, пожал Кириллу руку, аккуратно взял Людмилино пальто с вешалки и подержал, пока она продевала рукава.
— Валь, пирог оставь, — сказала Людмила в прихожей. — Я серьёзно. Лучший пирог за последние лет пять.
— Забирай.
— Неудобно.
— Людмил. Забирай.
Людмила взяла завёрнутый в фольгу кусок, помялась секунду — и обняла Валю. Быстро, по-настоящему. Без воздуха рядом со щекой.
Нина Сергеевна уходила последней. В дверях обернулась к Тамаре:
— Поедешь со мной?
— Поеду, — сказала Тамара и стала застёгивать пуговицы пальто.
Валя стояла рядом. Не торопила.
Тамара застегнулась. Подняла сумку. Посмотрела на дочь — и вдруг, не говоря ничего, провела ладонью по Валиной щеке. Один раз. Быстро.
Валя не отстранилась.
— Платье всё равно некрасивое, — сказала Тамара.
— Я знаю, мам.
— На следующей неделе поедем на Садовое. Там один магазин — я видела, приличный. Не рынок.
— Хорошо.
— В среду сможешь?
— Смогу.
Тамара кивнула — коротко, деловито, как будто договорились о чём-то важном. Шагнула за порог. Нина Сергеевна уже ждала у лифта.
Кирилл закрыл дверь. Щёлкнул замок.
В квартире стало тихо — хорошей, спокойной тишиной, когда уже можно не держать спину прямо.
Валя прошла на кухню. Сняла с крюка передник, бросила на табуретку. За окном двор блестел после дождя — лужи, голые ветки, и где-то на краю неба, над крышами, разворачивалась бледная, почти прозрачная радуга.
Кирилл встал рядом.
— Нормально прошло, — сказал он.
— Нормально, — согласилась Валя.
Помолчали.
— В среду с ней на Садовое, — сказала она.
— Знаю. Слышал.
— Она выберет что-нибудь ужасное.
— Знаю, — повторил Кирилл. — Возьмёшь.
Валя посмотрела на радугу. Та уже таяла — медленно, с краёв.
— Черешня через месяц зацветёт, — сказала она.
— Поедем смотреть?
— Поедем.