Я открыл дверь своей квартиры и не узнал её. Коридор, в котором я каждый вечер аккуратно ставил ботинки на полку, был завален чужой обувью.
Кроссовки, туфли на каблуках, какие-то мокасины – всё вперемешку, как на стихийном развале. Из глубины квартиры летела музыка, от которой подрагивали стены. А потом – крик. Не один, а сразу десяток:
– СЮРПРИИИЗ!
Я стоял на пороге с пакетом из продуктового, в котором лежали две упаковки пельменей и кефир. Тридцать пять лет. Мой день рождения. И я планировал провести его именно с пельменями, кефиром и третьим сезоном сериала, который досматривал уже вторую неделю.
Вместо этого передо мной стояли сорок человек.
Люба выплыла из толпы в новом платье – тёмно-зелёном, с открытыми плечами. Глаза горели так, будто она только что выиграла олимпийскую медаль. Она обхватила меня за шею, прижалась, и я уловил что-то сладкое, праздничное, незнакомое – видимо, духи купила специально.
– Ну что, не ожидал? – она отстранилась и смотрела на меня снизу вверх с таким счастливым лицом, что у меня язык не повернулся сказать правду.
А правда была простая: мне хотелось развернуться и уйти.
Я выдавил что-то вроде улыбки. Люба схватила меня за руку и потащила в гостиную. Нашу гостиную. Двадцать два квадратных метра, которые сейчас были набиты людьми, как вагон метро в час пик.
Мебель сдвинута к стенам. На столе – батарея бутылок с лимонадом, соками, тарелки с нарезкой, какие-то канапе на шпажках. С потолка свисали золотые шары с цифрой '35', а над дверью в кухню висел баннер: 'С днём рождения, Макс!'
Три недели. Она потом скажет, что готовила это три недели.
Три недели вранья, секретов, шушуканий по телефону в ванной. Три недели, в течение которых она ни разу – ни разу – не спросила: 'Макс, а чего ты вообще хочешь на свой день рождения?'
Я знал из этих сорока человек от силы двенадцать.
Нет, серьёзно. Я начал считать, пока жена представляла меня какой-то Рите и её мужу Стасу, которые, оказывается, 'живут в соседнем подъезде, мы на детской площадке познакомились, они такие классные!' У нас нет детей. Люба познакомилась с ними, когда выгуливала соседскую таксу – помогала бабе Зине с третьего этажа, когда у той колено разыгрывалось.
Рита и Стас. Я видел их впервые в жизни. Они стояли в моей квартире, ели мою еду – вернее, еду, которую жена купила на наши общие деньги – и улыбались мне так, будто мы старинные друзья.
– С днюхой, Макс! – Стас протянул руку. Крепкое, энергичное рукопожатие. – Люба столько про тебя рассказывала!
А мне про вас – ни слова.
Я кивнул, пожал руку, промямлил 'спасибо' и двинулся дальше – сквозь толпу, как сквозь густой туман. Лица мелькали. Кто-то хлопал по плечу. Кто-то совал в руку стакан с соком. Кто-то кричал на ухо поздравления. Музыка грохотала, и я чувствовал её не ушами, а рёбрами – басы отдавались где-то в грудной клетке, и казалось, что это не колонка играет, а кто-то раскачивает дом изнутри.
Люба порхала между гостями. Смеялась, обнималась, фотографировалась. Она светилась. Это была её стихия – люди, шум, движение. Жена работала администратором в крупном спортивном клубе, и каждый день вокруг неё крутились десятки людей. Она от этого заряжалась, как телефон от розетки.
Я – разряжался.
Я работал оценщиком в страховой компании. Весь мой рабочий день – это таблицы, отчёты, расчёты ущерба. Спокойный кабинет на двоих с Лёхой, который тоже не любитель болтать. Мы могли просидеть четыре часа, обменявшись двумя фразами: 'Кофе будешь?' и 'Буду'. И это было прекрасно.
Люба это знала. Она знала это пять с половиной лет – четыре года, что мы встречались до свадьбы, и полтора года брака.
Мы познакомились случайно: Люба тогда только устроилась администратором в спортклуб через дорогу от нашей страховой. Мы столкнулись в обеденный перерыв в пекарне на углу – она забирала заказ для своих, я стоял в очереди за ватрушкой.
Она повернулась с тремя пакетами в руках, задела мой стакан на стойке, облила мне рукав и минут пять извинялась, пока я вытирался салфетками. Потом мы оказались за одним столиком – свободных не было.
Она говорила, я слушал. Мне нравился её голос – низкий, с хрипотцой, и смех – резкий, искренний, громкий. Мне нравилось, что она не требовала от меня говорить много. Ей хватало моих коротких реплик.
Или мне так казалось.
Через пятнадцать минут после моего появления в квартире я оказался в углу гостиной, зажатый между книжным шкафом и каким-то парнем в розовой рубашке, который рассказывал мне про свой отпуск в Турции. Я не знал, кто этот человек. Я не знал, зачем он здесь. Я не знал, почему он решил, что именинника нужно развлекать подробным описанием шведского стола в отеле.
Воздух в квартире стал густым. Тридцать восемь человек дышали, двигались, разговаривали – и кислород словно кончался. Звуки наслаивались друг на друга: голоса, музыка, звон посуды, чей-то визгливый смех из кухни. Всё это сливалось в один сплошной гул, и я не мог вычленить из него ни одного осмысленного слова.
Мне нужно было выйти. Не на минуту. Не 'подышать'. Уйти.
Парень в розовой рубашке продолжал говорить про Турцию. Я сказал 'извини' и протиснулся к коридору. Пакет с пельменями всё ещё стоял у двери – никто его не убрал. Я взял с вешалки куртку, надел кроссовки и открыл входную дверь.
На лестничной площадке было спокойно. Спокойно и прохладно. Апрельский вечер, восемь градусов, из подъездного окна тянуло сыростью. Я вдохнул – глубоко, жадно – и почувствовал, как голова проясняется.
Двадцать минут. Я продержался двадцать минут.
Телефон зазвонил, когда я вышел из подъезда.
Люба. Сбросил.
Она позвонила ещё раз. И ещё. После четвёртого звонка пришло сообщение: 'Ты где??? Все тебя ищут!!!'
Я написал: 'Мне нужно побыть одному. Не жди, буду поздно'. Отключил звук и пошёл к Лёхе.
Коллега жил в пятнадцати минутах ходьбы от нас – в однушке, которую снимал уже третий год. Мы работали вместе четыре года, и за это время я узнал о нём больше, чем о некоторых родственниках. Лёха был из той породы людей, которые не задают лишних вопросов. Он открыл дверь, увидел мою физиономию, посторонился и кивнул в сторону кухни.
– Есть пельмени, – сказал он.
Я сел за его маленький кухонный стол, и Лёха поставил воду.
Мы молчали минут десять. Он варил пельмени, я сидел и смотрел, как пар поднимается от кастрюли. Мне не нужно было ничего объяснять. Лёха знал про мой день рождения – я упоминал на работе, что хочу провести вечер спокойно.
Он знал про Любу и её любовь к большим компаниям. Он видел, что я пришёл к нему вечером с лицом человека, которого выдернули из норы и поставили под софиты.
– Сюрприз? – спросил он наконец, ставя передо мной тарелку.
– Сорок человек.
Лёха присвистнул.
– В вашу двушку?
– Ага.
– Весело.
Он сел напротив, подцепил вилкой пельмень, макнул в сметану. Пожевал задумчиво.
– Она хотела как лучше, – сказал он. Не спрашивая – констатируя.
– Я знаю.
– Но ты всё равно ушёл.
– Я не мог там остаться. Физически. Ты знаешь, как это – когда вокруг слишком много всего? Голоса, музыка, чьи-то руки, которые тебя трогают, поздравляют, тянут куда-то. Как будто тебя засунули в стиральную машину на полный отжим.
Лёха кивнул. Он понимал. Не потому что сам был таким – он был скорее из тех, кому просто всё равно, есть вокруг люди или нет. Но он умел слушать и не лезть с советами, а это редкое качество.
Потом он достал из холодильника банку вишнёвого компота – домашнего, от той же тётки – и разлил по кружкам.
– Переночуешь? – спросил он буднично.
– Если можно.
– Диван разложить?
– Не надо, я и на нераскладном усну.
И я действительно уснул. Быстро и без снов. Впервые за три недели – без ощущения, что Люба что-то скрывает и о чём-то шепчется по телефону.
Утром я проснулся от вибрации телефона. Двенадцать пропущенных от жены. Восемь сообщений. Два голосовых.
Я открыл последнее сообщение: 'Максим, приезжай домой. Нам надо поговорить'.
Максим. Не Макс, не Максик – Максим. Полное имя. Значит, дело серьёзное. Значит, она не просто расстроена – она в ярости.
Лёха уже ушёл на пробежку, оставив сообщение в мессенджере: 'Ключ под ковриком, дверь захлопни. Удачи'.
Удачи. Да, она мне понадобится.
Я шёл домой пешком – специально, чтобы потянуть время. Утренний город был пустой и умытый: воскресенье, начало десятого, редкие прохожие с собаками, голуби на тротуаре.
Дворник в оранжевой жилетке мёл асфальт неторопливо, по-воскресному, без будничной злости. Где-то наверху хлопнула форточка, и женский голос позвал кого-то завтракать. Нормальное утро нормального человека, который не сбежал с собственного дня рождения.
Только я сбежал.
По дороге я прокручивал в голове вчерашний вечер – те самые двадцать минут. Пытался вспомнить хоть один момент, когда мне стало хорошо. Когда я подумал: 'Ладно, может, это не так плохо'. Не вспомнил. С первой секунды, с того самого крика 'Сюрприз!', внутри включился обратный отсчёт. Давление растёт, растёт, и ты точно знаешь – если не выпустить пар, крышку сорвёт.
И знаете что? Я не чувствовал вины. Вот что меня поразило. Я ждал, что проснусь утром и накроет – стыд, раскаяние, желание извиниться. Но внутри было ровно и спокойно. Я знал, что поступил правильно. Может, некрасиво. Может, обидно для Любы. Но – правильно.
Потому что если бы я остался, случилось бы что-то похуже.
Квартира встретила меня ощущением разгрома. Гости, видимо, ушли поздно: в гостиной на каждой горизонтальной поверхности стояли тарелки с остатками еды. Золотые шары обмякли и свисали к полу. Баннер 'С днём рождения, Макс!' отклеился одним краем и висел криво.
Люба сидела на кухне. Она была в той же одежде – тёмно-зелёное платье, но босиком, без макияжа, с заплаканным лицом. Перед ней стояла чашка, из которой она, кажется, даже не пила – просто сжимала обеими руками, как что-то устойчивое.
Я сел напротив.
Тишина длилась, может, секунд тридцать, но каждая из них была тяжёлой и плотной.
– Ты меня опозорил, – сказала Люба.
Голос был ровный, но я видел, как у неё дрожит подбородок.
– Перед всеми. Перед моими подругами. Перед коллегами. Перед соседями, которых я просила не шуметь по вечерам, а тут сама устроила праздник, и муж с него сбежал.
– Я не сбежал.
– А как это называется? Ты ушёл через двадцать минут. Даже торт не разрезал. Я три часа объясняла людям, что 'Максу стало нехорошо' и что 'он скоро вернётся'. А ты не вернулся. В свой день рождения.
Она произнесла 'у коллеги' с таким выражением, будто я ночевал в канаве.
– Люб, – я старался говорить спокойно, – ты устроила гулянку на сорок человек.
– Тридцать восемь. Двое не пришли.
– Окей, тридцать восемь. В квартире, где я живу. Без моего ведома. Без моего согласия. Ты даже не намекнула.
– Это называется СЮРПРИЗ, Макс! – она повысила голос. – Сюрприз – это когда человек не знает! В этом весь смысл!
– Смысл сюрприза – сделать приятно тому, кого поздравляют. Тебе не пришло в голову, что мне может быть неприятно?
Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то на другом языке.
– Неприятно? Тебе? Я три недели пахала. Я обзвонила сорок человек. Я заказала торт – трёхъярусный, между прочим, – у Лили, которая печёт на заказ и берёт дорого. Я купила украшения, продумала плейлист, составила меню, сама всё приготовила – канапе, три вида салатов, рулеты с лососем. Я взяла отгул на пятницу, чтобы всё успеть. И ты говоришь мне – неприятно?
Каждое слово она произносила как пункт обвинения. И в каждом пункте было 'я'. Я обзвонила. Я заказала. Я купила. Я приготовила.
– Люб, – сказал я негромко, – ты перечислила всё, что сделала ТЫ. А теперь скажи мне: что из этого я просил?
Пауза.
– Ты никогда ничего не просишь! – она почти выкрикнула это. – В том-то и проблема! Ты ничего не хочешь, ничего не предлагаешь, ни о чём не мечтаешь! Я спрашивала тебя в марте, что ты хочешь на день рождения! Помнишь, что ты ответил? 'Ничего, Люб, давай просто посидим дома'. ПРОСТО ПОСИДИМ ДОМА! Тебе тридцать пять, а не семьдесят!
Вот оно. Вот тут мне стало по-настоящему горько. Не от крика – к Любиным эмоциональным вспышкам я привык. А от того, что она сказала.
– Ты спросила, чего я хочу, – повторил я медленно. – Я ответил. И ты решила, что мой ответ – неправильный. Что тебе лучше знать, чего я на самом деле хочу. И устроила праздник, который хотела ТЫ.
– Я хотела, чтобы тебе было весело!
– Мне весело, когда дома покой и рядом один-два человека, которых я знаю и люблю. Ты. Лёха. Витя со Светой – мы с ними дружим ещё с института. Может быть, мама по видеосвязи. Вот мой праздник. Ты его знаешь. Ты знаешь меня пять с половиной лет.
Люба молчала. Чашку она так и не отпустила – пальцы побелели от хватки.
Потом она сказала негромко:
– Ты знаешь, что люди подумали?
– Мне всё равно, что люди подумали.
– А мне – нет! Мне не всё равно! Потому что я живу не в вакууме, Макс. У меня есть подруги, коллеги, знакомые. Мне ходить с ними на работу, встречаться по выходным, здороваться в подъезде. И все они видели, как мой муж ушёл с собственного дня рождения. Все. Сорок пар глаз.
– Тридцать восемь.
– Не смешно!
– Я не шучу. Я говорю тебе факт. Тридцать восемь человек, из которых я лично знаю двенадцать. Остальные двадцать шесть – это твои гости, Люб. Твои подруги, твои коллеги, твои знакомые. Ты позвала их на мой день рождения, и они пришли – не ко мне, а к тебе. Потому что меня они не знают. Им всё равно, сколько мне лет. Им важно, что Люба зовёт на гулянку – значит, будет весело.
Жена дёрнулась, как от ожога.
– Это несправедливо.
– Что именно?
– То, что ты говоришь. Я звала их ради тебя. Чтобы ты увидел, сколько людей могут прийти и порадоваться за тебя. Чтобы ты почувствовал себя... ну...
– Каким? Популярным? Любимым? Нужным?
Она отвела взгляд.
– Нормальным, – сказала она еле слышно.
И вот тут я замолчал. Надолго. Потому что от этого слова мне стало ясно всё, что копилось между нами полтора года брака и четыре года до него.
Люба считала, что со мной что-то не так.
Не в клиническом смысле. А в бытовом, житейском, человеческом. Она считала, что нормальный мужчина в тридцать пять лет хочет шумных сборищ, большой компании друзей, активных выходных с вылазками и пикниками. Что нормальный мужчина радуется, когда квартира полна гостей. Что нормальный мужчина не проводит субботний вечер с книгой и пельменями.
Она встречалась со мной, зная, какой я. Вышла замуж, зная, какой я. И все эти годы – терпеливо, любя – пыталась меня переделать.
Я вспомнил, как на нашей свадьбе – скромной, на двадцать человек, в небольшом ресторане за городом – Любина мама подошла ко мне и сказала: 'Максим, Люба тебя расшевелит, вот увидишь. Через год не узнаем'. Она сказала это ласково, с доброй улыбкой, как будто делала комплимент. Я тогда не придал значения. А сейчас, стоя посреди разгромленного праздника, понял: это была не шутка. Это была программа. Семейная установка: 'Макс – хороший, но слишком тихий, надо починить'.
– Ты хочешь, чтобы я был другим, – сказал я наконец.
– Нет!
– Да, Люб. Хочешь. Ты устроила этот праздник не для меня. Ты устроила его для того мужа, которого хотела бы иметь. Весёлого, компанейского, такого, который встаёт на стул с бокалом и толкает речь. Который обнимает каждого гостя и кричит 'Как я рад вас видеть!' А я – не такой. И ты это воспринимаешь не как мою особенность, а как мой дефект.
Люба закрыла лицо ладонями. Плечи затряслись.
Я сидел и смотрел на неё, и мне было тяжело. Не потому что я чувствовал злость или обиду – это уже перегорело. А потому что я видел перед собой женщину, которую любил, и понимал, что она любит не меня, а свою идею обо мне. Любит не того Макса, который сидит перед ней, а того, которого нарисовала в голове и пять с половиной лет пыталась вылепить из живого человека.
Я встал, взял бумажное полотенце с рулона над раковиной и положил перед ней. Она схватила его, прижала к глазам.
– Я не хочу другого мужа, – сказала она сквозь слёзы. – Я хочу тебя.
– Какого 'меня', Люб? Того, который любит покой, или того, который танцует на столе?
– Ты утрируешь.
– А ты три недели втайне от меня готовила гулянку, зная, что я их терпеть не могу. Кто из нас утрирует?
Она опустила полотенце и посмотрела на меня. Глаза мокрые, но взгляд – жёсткий.
– Ты мог бы хотя бы попробовать. Хотя бы час. Ради меня.
– Люб, я пробовал. Пять с половиной лет. Каждый раз, когда ты зовёшь гостей – а ты зовёшь их минимум раз в месяц – я сижу, улыбаюсь, поддерживаю разговоры, которые мне неинтересны, с людьми, которых я едва знаю. Я терплю громкую музыку и то, что наша кухня потом два дня не проветривается. Я делаю это ради тебя. Каждый раз. Но мой день рождения – это единственный день в году, когда я имею право на свои правила. И ты отняла у меня этот день.
Люба медленно убрала руки с чашки. Положила ладони на стол. Пальцы всё ещё дрожали.
– Ты никогда мне этого не говорил, – сказала она. – Что ты терпишь. Я думала, тебе нормально. Ну, может, не идеально, но... нормально.
Я хотел ответить, но осёкся. Потому что она была отчасти права. Я действительно не говорил. Не жаловался, не ставил условий, не говорил 'давай не в этот раз'. Я просто... терпел. И жена приняла моё молчание за согласие.
Квартира, в которой мы жили, была моей. Я купил эту двушку в ипотеку за три года до нашей свадьбы. Двухкомнатная, на седьмом этаже панельного дома, район не центр, но транспорт удобный. Когда мы поженились, Люба переехала ко мне.
Люба вносила половину коммуналки и покупала продукты – мы так договорились. Остальные деньги она тратила на себя: одежда, спортзал, поездки к маме в Калугу раз в два месяца. Финансово мы жили каждый за себя, кроме общих расходов на дом. Это работало.
Но квартира – она оставалась моей. Моей стенкой, моим полом, моим потолком. И то, что жена заполнила её сорока чужими людьми без моего разрешения, ощущалось так, будто кто-то залез в мой ящик стола и разложил содержимое на всеобщее обозрение. Вроде ничего не украли, но черту перешли.
Мы сидели на кухне ещё долго. Говорили так, как, наверное, не говорили с самого начала отношений – без выкрутасов, без обходных манёвров, без попыток казаться лучше, чем есть.
Люба рассказала, как ей бывает одиноко с 'молчаливым' мужем. Как её мама каждый раз по телефону спрашивает: 'Ну что, Люба, живёте как старики?' Как подруги удивляются, что мы никуда не ездим вместе – ни на базы отдыха, ни на корпоративы. Как ей хочется показать наш брак миру, а я этот мир впускаю в дом с таким видом, будто пропускаю нашествие.
А я рассказал ей, как мне бывает шумно. Не в ушах – в голове. Как после каждого застолья мне нужен целый день, чтобы прийти в себя. Как я иногда сижу в машине на парковке перед домом и не могу заставить себя подняться, потому что знаю: наверху – люди. Как мне физически тяжело от большого количества голосов, и это не каприз, не лень, не 'антисоциальность' – это просто то, как я устроен.
– И что, нам с этим делать? – спросила она без агрессии, без вызова. Просто спросила – устало, растерянно, честно.
– Для начала – перестать делать вид, что я когда-нибудь стану экстравертом. Не стану. И перестать делать вид, что я 'нормальный' в твоём понимании этого слова. Я нормальный в своём.
– А мне – перестать хотеть праздников?
– Нет. Тебе – устраивать их. Но не в мою честь и не в моём доме без предупреждения. Ходи к подругам, зови коллег в кафе, организуй что хочешь. Мне не нужно в этом участвовать каждый раз. Но когда ты приходишь домой – мы вместе. В покое. И это не потому что я скучный, а потому что дом – это место, где я восстанавливаюсь. Наш дом. Не сцена и не клуб.
Жена долго смотрела на меня. Потом встала, потянулась, села обратно. Просто не могла усидеть на месте – то вставала, то снова садилась.
– Мне обидно, – сказала она наконец. – Не за праздник. За то, что ты не говорил. Полтора года, Макс. Полтора года ты терпел и не говорил, а я думала, что у нас всё хорошо.
– У нас было хорошо. Пока ты не решила, что хорошо – это недостаточно и надо сделать 'отлично' по своим стандартам.
– Это жестоко.
– Это честно.
Она помолчала.
– Мне нужно время, – сказала она. – Чтобы переварить.
– Мне тоже.
Мы убирали квартиру без разговоров, и это молчание было другим – не тяжёлым, не обиженным, а рабочим. Мы собирали тарелки, выносили пакеты с мусором, протирали столы. Золотые шары я лопнул и выбросил. Баннер жена свернула и убрала в шкаф – зачем, не знаю. Может, как доказательство своего труда. Может, как напоминание.
Трёхъярусный торт стоял в холодильнике. Белый крем, шоколадные буквы '35', свежая малина сверху. Красивый, дорогой.
– Торт отнесём соседям? – спросил я.
Жена посмотрела на него долгим взглядом.
– Давай хотя бы попробуем, – сказала она. – Вдвоём. Без сорока человек.
Я кивнул.
Она достала две тарелки. Отрезала два куска – аккуратно, чтобы буквы '35' оказались на моём куске. Поставила передо мной.
Мы ели без разговоров. Торт был вкусный – Лиля действительно пекла хорошо. Малина – кисловатая, крем – в меру сладкий, бисквит – плотный, с ореховой прослойкой.
– Вкусно, – сказал я.
– Ага, – сказала Люба.
И в этом 'ага' я услышал больше, чем во всех её вчерашних 'Сюрприииз!' Это было маленькое, короткое 'ага', за которым стояло: 'Может, ты и прав. Может, так – лучше'.
Может.
Мы сидели на диване – на расстоянии в полметра друг от друга. Не обнимались, не касались. Но это расстояние ощущалось не разрывом, а передышкой. Как будто оба выдохнули и ещё не набрали воздуха.
– Макс, – сказала Люба, глядя в телевизор, который мы так и не включили. – На следующий год... Если ты хочешь пельмени и сериал – скажи мне в январе. Я запишу. И повешу на холодильник. И поставлю пять напоминаний в телефоне.
Я усмехнулся.
– Я серьёзно, – сказала она. – Только и ты... Ты тоже не молчи. Если тебе плохо – говори. Не через полтора года. Сразу. Иначе я буду думать, что ты доволен, а потом получу вот это.
Она обвела рукой квартиру – чистую, пустую, с вмятинами на ковре от ножек стульев, которые мы уже убрали.
– Договорились, – сказал я.
– И ещё, – она повернулась ко мне. – Я не считаю тебя ненормальным. Просто... ты так мало говоришь, что иногда я не понимаю, чего ты хочешь. И заполняю пустоту своим шумом. Потому что когда ты молчишь, мне кажется, что тебе со мной скучно.
С тех пор мы кое-что изменили. Люба ходит к подругам сама – по субботам. Раз в месяц она собирает большую компанию в кафе рядом с работой – коллеги, знакомые, соседки, человек пятнадцать-двадцать. Ей хватает: шум, смех, организаторская суета, а я в это время спокойно сижу дома с книгой.
Я, в свою очередь, научился говорить. Не длинные монологи – мне это не свойственно. Но короткие, ясные фразы. 'Мне сегодня тяжело, давай без гостей'. Или: 'Можем позвать Витю и Свету, мне с ними комфортно'. Или: 'Мне нужен вечер одному, не обижайся'.
Мы не идеальная пара. Люба по-прежнему слишком громкая, а я – слишком молчаливый. Она по-прежнему хочет показать наш брак миру, а я по-прежнему хочу спрятать его в квартире и никому не показывать. Мы спорим.
Мы раздражаемся друг на друга. Иногда она закатывает глаза, когда я в пятницу вечером достаю пельмени вместо того, чтобы 'куда-нибудь сходить'. Иногда я еле сдерживаюсь, когда она разговаривает по телефону и смеётся на весь дом.
И это – не финал истории. Это просто то место, в котором мы сейчас находимся.
А у вас в семье бывало так, что близкий человек делал 'сюрприз', не спрашивая, нужен ли он вам, – и потом искренне обижался, когда вы не обрадовались?