Окончание воспоминаний барона Василия Алексеевича Роткирха
Командиром Динабургского арсенала в 1855 гожу был полковник Александр Александрович Ламанский, честнейшая и благороднейшая личность. Цейхвартером, заведовавшим "приёмкой" частного оружия (здесь сданном до венгерской кампании 1848 года), был надворный советник Соловьев. В Динабурге квартировало тогда Тверское ополчение, под начальством генерала-майора Наумова.
По знакомству с Ламанским и Соловьевыми, многие, как из местного гарнизона, так и из офицеров ополчения, из любопытства заходили в арсенал, чтоб проверить рассказы об этом "сказочном оружии" и удивлялись смелости тех, кто присылал в крепость оружие.
А что если бы вдруг арсенал да вздумал, в то время принимать оружие по описями? Сколько из полицейских улетело бы под суд. При осмотре оружия, до сломки его, с цейхвартером Соловьевым посетители не раз вели такие разговоры: - Неужели и эту вещицу (кинжал, меч, ружейная ложа какой-нибудь особой формы) вы обратите в лом?
- Да на что же иное она годится? Изржавела до того, что даже крошится.
- Лучше подарите ее мне: авось хоть сколько-нибудь отчищу и сохраню, как игрушку.
- А возьмите; только взамен ее пришлите мне, для счета, какой-нибудь старый тесак или нож.
Таким образом, из лома этого, перешло несколько негодных вещиц в частные руки и с полным бескорыстием со стороны цейхвартера Соловьёва.
Началась ломка. Изломали весь хлам. Сложили медь и железо в отдельные кучи.
Раз утром зашел я к полковнику Ламанскому. Он пригласил меня с собой в арсенал, где взвешивали металлический лом. Гуляя по арсеналу, я заметил в углу на полу маленькую, медную, тёмно-зелёную от ржавчины, пушечку, на лафете, при одном колесе. Я поднял ее: тело орудия было длиной четверти в полторы; но оковка лафета, выкрашенного в тёмно-зелёную, почерневшую от времени, краску, поразила меня своею микроскопическою отчетливостью.
Я счел это "моделью какого-нибудь древнего орудия". Левого колеса недоставало. Я показал эту пушечку Ламанскому. – И нужно было отнимать от ребенка эту игрушку?! - заметил он, - как будто она представляла какую-нибудь опасность! Воображаю, как плакал мальчуган, когда становой завладел его артиллерию.
- Я возьму себе эту артиллерию, Александр Александрович? Отдам ее вычистить, доделать колесо, окрасить и буду держать у себя на письменном столе.
- Пожалуй, возьмите. Только иногда позволяйте стрелять моему Коле, если она окажется годной для стрельбы.
Я отнес пушечку к командиру инженерного арсенала, полковнику Гагельстрому, который и передал ее в мастерскую. Но, как очистить ее нельзя было иначе, как через огонь, то ее и поставили в горн. Как только пушка нагрелась, из нее раздался такой сильный выстрел, что чуть не разрушил горн. Оказалось, что пушечка много лет была заряжена.
Неизвестно, была ли в ней картечь, потому что, к счастью, орудие, было поставлено стоймя, дулом вверх. Говорю, к счастью, потом, что если бы оно лежало дулом к людям и имело внутри картечь, то могло бы наделать беды.
По прошествию двух недель, полковник Гагельстром принёс ко мне пушечку, - сияющую, выкрашенную в светло-зелёный цвет, с новой осью и колесом и она долго красовалась на моем письменном столе, в качестве пресс-папье. Прошли года.
Военным министром был назначен, печальной памяти, Николай Онуфриевич Сухозанет. Он начал свою деятельность производством следствий по всем безымянным доносам.
Есть люди, которые смертью своей оказывают обществу единственную полезную услугу. Смерти его радуются, как светлому празднику. Так, когда фон дер Лауниц (Василий Федорович) убился в Харькове, упав с коня, то в Харькове не хватило шампанского, для питья на радостях!
Сухозанеты: Иван (одноногий игрок) и Николай (министр), - эта мелкая шляхта Минской губернии, пользовались такой же всеобщей ненавистью, как и Лауниц. Действительно, надобно было иметь особый талант, чтоб уметь заслужить к себе такую всеобщую ненависть. Даже солдаты ненавидели его, хотя между простым солдатом и министром такое же расстояние, как между землею и Сатурном.
В 1859 году Сухозанет написал к Динабургскому коменданту, что "граф Коссаковский (Станислав Осипович) обратился в военное министерство с просьбой, разрешить отправить в Виленский музей древностей все драгоценное и редкое оружие, отобранное у него в 1848 году и сданное в Динабургский арсенал". Разрешив эту просьбу, министр предписывал "немедленно привести ее в исполнение".
Что такое? Что за оружие графа Коссаковского? Комендант Симборский (Андрей Михайлович) очень хорошо знал, что в арсенале ни драгоценного, ни редкого оружия не было и если оказалась "какая-нибудь гниль", то она 4 года назад была обращена в лом, от которого в арсенале не осталось уже и следа. Так комендант и ответил. И грянул страшный гром.
Сухозанет, как родственник графу Коссаковскому по графине де Лаваль, ужасно взбеленился, не поверил донесению коменданта и, считая оружие это "расхищенным", предписал коменданту произвести "строжайшее следствие по этому делу и непременно найти похитителей, от которых и отобрать украденное".
Он присовокупил, во-первых: что сам видел это оружие у графа Коссаковского и восхищался как исторической, так и материальной его ценностью, и во-вторых: иначе я сам приступлю к дознанию и тогда последствия его будут пагубны для многих.
Вздрогнул Динабург. Злое было предписало, злой был и министр. Все, кто имели какую-нибудь безделицу из арсенала, поспешили возвратить ее цейхвартеру Соловьеву, который и обращал "вернувшееся" в лом. Я также отослал мою пушечку, чтоб выгородить себя от всякой ответственности.
Началось следствие. Комендант, генерал Симборский, приказал отобрать от всех генералов, штаб и обер-офицеров и чиновников гарнизона и города подписки: "не имел ли кто-нибудь из них оружие из арсенала, и если имел, то, какое именно и каким путем было оно приобретено?". Как все, имевшие оружие, в том числе и я, возвратили таковое в арсенал, то и дали смело подписки в том, что "из арсенала никакого оружия не приобретали".
Между тем, хотя бы в списках, нужно было разыскать оружие графа Коссаковского! Несколько дней рылся я в кипах этих списков и, наконец, нашел в одном из них отдел, под заглавием: "Оружие графа Коссаковского". Боже мой! Чего, чего там не было написано! Только написано было много, а ничего почти не доставлено. В числе названий разного оружия значилось под № 67: "Детское орудие Людовика XVI".
Так вот она - моя пушечка! Если бы я знал, что она такое, я ни за что не отдал бы ее в лом, а сам требовал бы сохранения ее в арсенале, в исправленном мною виде. Я досадовал не только на себя, но и на самого графа Коссаковского: что за беззаботность, что за равнодушие с его стороны к такому огромному количеству редкого, исторического оружия!
Разве не мог он написать к коменданту крепости или командиру арсенала и просить "обратить внимание на его оружейную коллекцию!". Никто в крепости не подозревал о существовании не только подобного оружия, но даже и самого Коссаковского.
Окончилось следствие и представлено военному министру. Все выше замеченное "о беззаботности самого графа Коссаковского" было оговорено в деле. Виновных, разумеется, не обнаружено, потому что их и не было. Сухозанет бесился и выходил из себя. Вдруг один из аудиторов динабургского ордонангауза, человек злой по природе, послал к военному министру донос, в котором назвал поимённо всех нас, имевших временное оружие из арсенала, и даже нескольких офицеров тверского ополчения.
Возликовал министр. Сам начал производить следствие и исполнять обещание свое, что последствия его будут пагубны для многих. Полетели следственные комиссии: в Тверскую губернию, для допроса бывших ополченцев и отобрания от них оружия, и в Динабург. У некоторых тверитян были найдены какие-то безделицы и взяты. Следователи непременно добивались признания, что "оружие куплено от цейхвартера Соловьева", но, конечно, добиться этого не могли, так как за оружие это никто не платил ни гроша и выпрошено оно из лома.
Председателем Динабургской следственной комиссии был назначен полковник Боборыкин (?). Прибыв в Динабург, он собрал нас, значившихся в аудиторском доносе, и сказал: "Господа, я все знаю. Предупреждаю вас, что запирательство ваше крепко вам повредит, тогда, как чистосердечное признание послужит к облегчению вашей участи".
Он обратился ко мне. Вот, например, что я знаю о вашей пушечке: ее исправляли в инженерном арсенале; в горне она дала выстрел; потом к ней приделали ось и колесо, выкрасили и она около 4-х лет стояла у вас на письменном столе; а когда последовал вопрос от военного министра, вы возвратили ее в арсенал, где была и взята она под молот. Все чины инженерного арсенала подтверждают эти подробности.
Таким точно образом он обратился и к следующим лицам:
- Товарищу моему, плац-адъютанту капитану Конопаку, который имел продырявленный ятаган.
- Настоятелю военного собора протоиерею Сергию Ляшкевичу, имевшему полуразрушенную ложу ружья, с частью уцелевшей инкрустации из слоновой кости и перламутра.
- Помощнику главного доктора военного госпиталя старшему советнику де Конради (Карл Иванович), у которого находился старинный, проржавленный и с двумя дырьями насквозь меч.
- Начальнику уездной жандармской команды, подполковнику барону Корфу, имевшему кусок такой же ложи, как и настоятель собора.
Прочих не упомню. Конечно, все мы "сознались, что без вины виноваты", и дали письменные показания. Возвратилась, наконец, в Петербург торжествующая следственная комиссия, истратив на свою поездку огромную сумму, около 5000 руб. сер.
Военный министр, по рассмотрению следственных действий, предписал Динабургскому коменданту: "Полковника Ламанского и надворного советника Соловьева, за расхищение вверенного их хранению драгоценного и редкого оружия, предать военному суду арестованными, с отрешением от должностей, - с тем, чтобы суд сделал заключение и обо всех лицах, способствовавших расхищению".
Надобно знать, что такое был в дореформенное время военный суд! Не было ни судей, ни прокуроров, ни защитников, - были аудиторы, у которых в руках всецело находилась судьба подсудимого. Правда, назначался председатель, из штаб-офицеров гарнизона и члены военно-судной комиссии от войск; но заседаний суда никогда не бывало. Аудитор допрашивал один, судил один, приговор постановлял один и только оставлял в деле свободные места для подписей председателя (или, как тогда называли, презуса) и членов.
Было много аудиторов честных, добросовестных, бескорыстных; но, сколько было таких, которые составляли позор своей корпорации, снимали с подсудимого последнюю рубаху, отнимали последнюю чайную ложку! В Динабурге, был аудитор, который, забрав у подсудимого чиновника последнее одеяло, вытребовал у него и единственное утешение его, - очень ценную флейту, хотя сам не умел играть на ней, и продал ее полковому капельмейстеру за 3 рубля. И дела тянулись годы.
"Дело Ламанского и Соловьева", под присмотром Сухозанета, окончилось сравнительно скоро, - на следующий год. Динабургский приговор не был строг для подсудимых, но в Петербурге его отменили его постановили следующую конфирмацию, в 1860 году:
"Полковника Ламанского и цейхвартера Соловьева лишить чинов, орденов, дворянского достоинства и разжаловать в рядовые, со ссылкой в линейные батальоны - первого в кавказские, а последняя в сибирские, - и Соловьева без выслуги".
Всех прикосновенных (кроме настоятеля собора) предписано "выдержать под арестом на гауптвахте по 2 недели и обратить на них издержки следственных комиссий, по расчёту получаемого ими жалованья".
Конфирмация эта приведена была немедленно в исполнение.
