все главы здесь
Глава 75
Варя задыхалась, будто воздух вокруг вдруг стал густым и тяжелым, как вода в том самом котловане, и каждое движение, каждая мысль вязли в нем, не доходя до конца, потому что увиденное не укладывалось в обычное человеческое понимание, в привычный порядок вещей, где дети просто не исчезают, не тонут, не пропадают между утром и вечером, между смехом и криком.
Холод прошел по ней не снаружи, а изнутри — леденящий, мгновенный, сковывающий, как если бы кто-то резко остановил в ней все живое, оставив только одно осознание: маленький мальчик уже не вернется, и никакие слова, никакие действия не смогут это изменить. Иногда бывает очень поздно.
Она почувствовала, как сжалось горло, как дыхание стало коротким, рваным, как будто каждое слово теперь нужно было вытаскивать силой, и даже мысль о том, чтобы говорить, казалась непосильной.
И в этом оцепенении она вдруг увидела не просто смерть — она увидела обычное утро, обычный двор, обычный конструктор, обычный смех, который еще можно было бы услышать, если бы мир не сделал этот один шаг в сторону, туда, где уже ничего не исправить.
Морозов сразу понял, что с ней что-то произошло. Не по словам — она еще не сказала ничего — а по лицу, по тому, как оно изменилось, стало пустым и одновременно слишком суровым, будто за одно мгновение Варя постарела внутри, прожив за несколько минут то, на что у людей уходят годы.
Он сделал шаг к ней, обнял:
— Варенька… — выдохнул он хрипло. — Да как же? Да где же?..
И Варя, уткнувшись ему в плечо, не поднимая глаз, потому что смотреть в этот момент было невозможно, с трудом, почти шепотом, произнесла:
— Володя… Пети нет в живых. Он погиб.
Слова прозвучали ровно, тихо, но за ними стояла такая тяжесть, что казалось они имеют вес железа.
Морозов замер, будто не сразу понял смысл, его мозг отказывался принимать это в реальности, где только что было обычное дело, деревня, мальчишки, поиски. У него почему-то теплилась надежда, что Петя жив.
— Варенька… — голос его сорвался, стал глухим. — Да как же… да где же это?..
И тогда она, наконец, подняла на него глаза, полные слез:
— Володь… в котловане, у Голубевки. Страшно, Володь… плот перевернулся, упали в воду. Там арматура, он на нее напоролся и сразу… все. Если бы не она, выплыл бы… как Сережка. Там же неглубоко.
Морозов стоял так долго, будто не сразу понял, что Варя уже не говорит «может быть» и «возможно», а произнесла то самое, от чего не отмахнуться и не переспросить, и в его лице медленно, тяжело проступило выражение человека, который за свою службу видел многое, но к такому все равно невозможно привыкнуть, потому что это не про работу, не про порядок, не про протокол — это про детей.
Он резко провел ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя услышанное, но это не помогло, и тогда он выдохнул коротко, хрипло, как после удара, и опустил взгляд в землю, словно там мог найти хоть какое-то объяснение, хоть какую-то опору.
— Господи… — только и сказал он, и в этом слове не было ни милицейской должности, ни мужской силы, а только человеческое бессилие.
Варя сделала глубокий вдох, который дался ей слишком тяжело, и тихо, но очень ясно сказала:
— Володя… Сережку надо лечить. Срочно. Он не просто молчит… он не сможет говорить, если его сейчас не вытянуть. Он не сможет жить…
Морозов поднял на нее глаза — усталые, потемневшие.
— Психика? — коротко спросил он, и в этом слове уже звучала попытка зацепиться за что-то понятное.
Варя кивнула:
— Он там остался. В том моменте. Если не помочь — он там и останется. Навсегда.
И от этой простой, сухой фразы у Морозова дернулась щека — он понял, что речь не о страхе, не об испуге, а о том, что мальчик уже потерял часть себя вместе с тем, кто не выплыл.
Он медленно выдохнул и кивнул:
— Варь, к врачам? Или…
Варвара покачала головой:
— Нет, я сама все сделаю. Помогу. И нужно сказать матери Пети… — голос ее чуть дрогнул, но она удержала его.
Морозов молчал несколько секунд, потом коротко кивнул.
— Понял. Я сам скажу.
И только после этого Варя добавила тише, почти не как приказ, а как неизбежность:
— И достать его надо… и похоронить. Я покажу где.
На последнем слове голос у нее на мгновение сорвался, но она все равно договорила.
Морозов медленно снял фуражку, сжал ее в руках, и стоял так, не двигаясь, будто в этот момент у него внутри тоже что-то окончательно изменилось.
Варя посмотрела на Морозова глазами полными слез и решимости:
— Володь, ты посиди. Теперь уж торопиться особо некуда, — с горечью в голосе проговорила она. — Я пойду в дом, мне нужно. Дай мне минут двадцать, а потом поедем.
Володя лишь кивнул, говорить он пока не мог.
Варвара зашла в дом и села в кресло. Бабушка появилась мгновенно.
— К Пете в дом тебе идти не надо, Варенька, — сказала она сразу, без вступлений и объяснений, будто продолжала разговор, начатый давным-давно. — Эту боль уже не смягчить, не обернуть и не уложить словами, там все должно быть сделано по-человечески, просто и прямо, и Морозов с этим справится сам.
Варя подняла на нее глаза, в которых еще не успели высохнуть слезы, и хотела что-то возразить — не из упрямства, а из привычного желания быть рядом там, где тяжело, — но бабушка мягко, почти незаметно, остановила ее одним лишь взглядом.
— Твое место сейчас не там, — продолжила она. — Но запомни: мать Пети сама к тебе придет. Не за утешением даже — за помощью. И вот тогда ты должна будешь помочь ей без осуждения.
Это слово — «без осуждения» — Варю удивило, задело, заставило внутренне напрячься:
— Бабушка… — тихо сказала она. — Какое осуждение? У нее ребенок погиб! О чем ты?
Но Евдокия Петровна не стала объяснять, лишь слегка качнула головой, и в этом жесте было и знание, и опыт, и предупреждение.
— Не торопи события, Варя, — спокойно ответила она. — Ты сама все скоро услышишь и поймешь.
Наступила короткая пауза, в которой Варя вдруг ясно почувствовала: сейчас будет сказано самое важное, то, ради чего бабушка и пришла.
— А теперь слушай, — сказала Евдокия Петровна уже другим тоном, деловым, собранным. — Мальчика, Сережу, лечить надо сразу. Испуг у него сильный, глубокий, такой, что душу заклинило, и сам он из этого не выйдет никогда, а в больнице лишь залечат и дураком сделают.
— Что мне делать? — спросила Варя, подаваясь вперед.
— Возьми тетрадку, — ответила бабушка. — Там есть заговор от сильного испуга. Ты можешь просто его прочитать, тетрадку с собой не бери. Я буду тебе говорить слова, подсказывать, а ты за мной повторять будешь.
Варя кивнула:
— А еще что-то нужно? — спросила она, уже заранее понимая, что ответ будет непростым.
— Нужно, — подтвердила бабушка. — Три дня подряд читать. И ночевать тебе надо там, у мальчика, рядом с ним. Поняла?
Варя молча кивнула еще раз, не задавая лишних вопросов, потому что знала: если это сказано, значит, иначе нельзя.
— Народ там к тебе повалит: всех не принимай, — предостерегла бабушка. — С ерундой в основном будут приходить. Но придет женщина, волосы длинные, чёрные, ее прими обязательно. Хотя я рядом буду, подскажу. И знаешь еще… что-то тревожно мне за тебя, а почему — понять не могу. Что-то там неладно… в Покровке этой…
Бабушка посмотрела на нее внимательно, будто проверяя, все ли принято, все ли понято, и только после этого ее образ стал понемногу растворяться, возвращая дому привычную тишину, в которой Варя осталась одна — уже не прежняя, но и не сломленная, а та, которой предстояло сделать то, что никто другой сделать не мог.
Она достала тетрадку осторожно, сразу раскрыла на нужной странице и некоторое время просто смотрела на строки, которые сама недавно переписала, потом начала читать, сначала вполголоса, а затем все увереннее, позволяя этому странному, мудреному языку течь сквозь нее, не застревая в уме, а уходя сразу глубже, туда, где страхи не имеют слов.
«Испуг-страшина, ходил-плутал, по темным водам, по глухим местам. Не тебе в сердце детском жить, не тебе дыхание ребенка держать, уйди туда, где ночь без имени, где тень бесформенна,
где ни крика, ни слез,
ни памяти.
Как вода назад в реку идет,
как дым в небо поднимается,
так и ты, испуг, с раба Божьего Сергея сойди. Спадешь, отцепишься, узлом развяжешься, словом святым отпустишься.
Не я говорю — дорога говорит,
не я велю — время велит, ключ — в слове, замок — в тишине,
аминь не для ушей, а для души».
Когда она дочитала, в комнате стало как-то иначе — не светлее и не темнее, а ровнее, спокойнее, словно воздух наконец перестал дрожать, и Варя аккуратно закрыла тетрадку, положила ее на место.
Благодарю вас, мои дорогие. Вы и только вы останавливаете меня от закрытия канала.
можно поддержать здесь
Татьяна Алимова