8 глава
Утро следующего дня выдалось пасмурным. Небо затянуло серыми облаками, и даже птицы пели как-то неохотно, будто тоже чувствовали, что в доме что-то случилось.
Маруся сидела на кухне, пила чай маленькими глотками и смотрела в окно. Она почти не спала — снова трясло, снова прокручивала в голове тот вечер, снова сжималась от воспоминаний.
Клавдия хлопотала у печи, поглядывала на дочь, но не приставала с разговорами. Дала ей время.
И тут в дверь постучали.
Негромко, но настойчиво.
— Я открою, — сказала мать, вытирая руки. — Сиди.
Маруся напряглась, прислушиваясь. Из прихожей донесся голос:
— Здравствуйте, теть Клавдь. А можно Марусю? Я пришла проведать.
Маша.
Маруся выдохнула — с облегчением и одновременно с новой волной тревоги. Что она скажет? Что знает? Что ей рассказал Лешка?
— Проходи, — услышала она голос матери. — Она на кухне. Только ты это… полегче с ней. Неважно себя чувствует.
Маша вошла — в простеньком сарафане, с растрепанными волосами, без косметики, но с озабоченным лицом. В руках она держала небольшой кулек — видимо, гостинцы.
— Марусь, — сказала она мягко, подошла и села рядом. — Ты чего? Мне Лешка сказал, что ты заболела. А выглядишь… ну, будто не спала неделю.
Маруся посмотрела на подругу. В ее глазах не было ни подозрения, ни злости — только искреннее беспокойство. И от этого стало еще тяжелее.
— Привет, — тихо сказала Маруся. — Да, приболела немного. Голова кружится.
— А я тебе конфет принесла, — Маша выложила на стол кулек. — Ириски. Ты любишь ириски же.
— Спасибо, — Маруся вздохнула. — Ты не знаешь… Лешка ничего не рассказывал?
Маша удивленно подняла брови.
— А что он должен был рассказывать? Сказал, что вы вчера гуляли, потом ты резко ушла, заболела. Он переживал. Даже хотел сегодня зайти, но передумал — думал, тебе нужен покой.
Маруся опустила глаза. Сердце забилось быстрее.
«Врет, — подумала она. — Все врет».
— Маш, — сказала она осторожно. — А он не говорил… ну, как мы гуляли конкретно? Что там было?
— Да ничего особенного, — пожала плечами Маша. — Сидели, болтали. Я, кстати, уснула быстро — устала сильно. А вы с ним еще посидели, поговорили, наверное?
— Да, — еле слышно ответила Маруся. — Поговорили.
Она хотела сказать больше. Хотела выложить все — как было, без утайки. Но слова застревали в горле. Как сказать подруге, что ее парень приставал к ней, Марусе? Как посмотреть в эти доверчивые, ничего не подозревающие глаза и разрушить ее мир?
— Маш, — начала она снова.
— Что? — Маша наклонилась ближе.
И в этот момент с улицы донеслись голоса. Громкие, мужские. Один — отцовский, другой — чужой, но смутно знакомый.
— Я сейчас, — сказала Маруся, вставая.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску.
Возле калитки стоял ее отец — Михаил, высокий, крупный, в старой кепке и рабочих штанах. Напротив него — невысокий плотный мужчина в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял Лешка. Бледный, с поджатыми губами, руки в карманах.
Разговор был напряженный. Отец говорил спокойно, но с металлом в голосе, а второй мужчина — видимо, Лешкин отец — то разводил руками, то хмурился.
— Мам, — позвала Маруся. — Там отец… и Лешка с кем-то.
Клавдия выглянула в окно, нахмурилась и быстро вышла на улицу, притворив за собой дверь.
Марусе ничего не оставалось, как прильнуть к стеклу и пытаться разобрать слова.
Во дворе, у калитки, стояли двое мужчин.
Михаил — спокойный, но суровый. И отец Лешки — дядя Сережа, которого в деревне знали как человека горячего, но справедливого.
— Я к тебе, Серег, по делу, — начал Михаил, не поднимая голоса. — По серьезному делу.
— Слушаю, — ответил дядя Сережа, скрестив руки на груди.
Михаил кивнул в сторону Лешки, который стоял поодаль, опустив глаза.
— Твой сын вчера мою дочь лапал. Приставал. Лез под юбку. Она еле отбилась. Убежала вся в слезах. Ночью не спала, тряслась как осиновый лист. Я хочу знать — ты как отец что с этим делать собираешься?
Дядя Сережа медленно повернулся к сыну.
— Лешка, — сказал он тихо, но так, что мороз по коже. — Это правда?
Лешка поднял голову. Глаза его бегали, но голос звучал тверже, чем следовало.
— Неправда это, — сказал он. — Все не так было.
— А как было? — спросил Михаил.
— Она сама ко мне полезла, — выпалил Лешка. — Весь вечер на меня смотрела, строила глазки. Я просто подошел, хотел обнять, успокоить. Она как заорет, как ударит! А потом побежала. А я побежал за ней, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Чтобы не упала где, не заблудилась. А она мне еще и синяк поставила, видите?
Он повернул лицо, показывая пожелтевший кровоподтек на скуле.
Дядя Сережа нахмурился. Посмотрел на сына, потом на Михаила.
— Твоя что скажет? — спросил он.
— Моя что скажет? — Михаил повысил голос. — Моя дочь рыдала всю ночь! Она в ужасе была, понятно? От твоего обнимателя!
— Я же говорю — хотел успокоить, — повторил Лешка, и в голосе его появились жалобные нотки. — Она же сама… она мне нравится. Я не хотел ничего плохого. Я просто обнял, а она…
— Замолчи, — оборвал его Михаил. — Я не для того пришел, чтобы сказки слушать. Я пришел, чтобы ты знал: если ты еще раз подойдешь к моей дочери — я тебя своими руками урою. Понял?
— Так нельзя же, — вмешался дядя Сережа. — Ты угрожаешь?
— А я не угрожаю, — Михаил сделал шаг вперед. — Я предупреждаю. Как отец — отцу. Убери своего щенка подальше от моего дома. Иначе пожалеешь.
Дядя Сережа помолчал, потом повернулся к сыну.
— Лешка, — сказал он. — Еще раз спрашиваю. Ты ее трогал?
Лешка дернул плечом, отвёл глаза.
— Я же сказал — обнял просто. А она сама…
— Все, — дядя Сережа поднял руку. — Замолкни. Пойдем домой.
Он посмотрел на Михаила.
— Я разберусь. Обещаю. Если он виноват — он у меня ответит. По-своему.
— Смотри, — сказал Михаил. — Потому что следующий разговор будет не со мной. С участковым.
Он развернулся и пошел к дому, не оглядываясь.
В кухне Маруся стояла бледная как полотно.
Она все слышала. И то, что говорил отец. И то, что врал Лешка.
— Он… он сказал, что это я к нему полезла? — прошептала она, глядя на Машу, которая тоже прильнула к окну и теперь смотрела на подругу расширенными глазами.
— Марусь, — Маша повернулась к ней. — Что происходит? Что он такое говорит? Ты… ты правда к нему лезла?
Маруся посмотрела на подругу. В глазах Маши был не гнев — растерянность. Ей явно сказали одно, а теперь она слышала другое, и бедная ее голова отказывалась это переваривать.
— Маша, — твердо сказала Маруся. — Садись.
Маша села.
— Он врет, — сказала Маруся, глядя прямо в глаза подруге. — Я не лезла к нему. Никогда. Он подошел сам, сел рядом, начал трогать меня за колено. Я сказала «нет». Он не остановился. Попытался залезть под юбку. Тогда я его ударила и убежала. Вот как было. Никаких «обнял просто». Никаких «я побежал за ней, чтобы убедиться, что все в порядке». Все это — вранье. Спроси Таню, спроси Колю. Они были рядом на ферме, просто отошли ненадолго. Они видели, как я бежала. Как он остался на месте. Он не догонял меня. Он стоял и смотрел.
Маша молчала долго. Очень долго.
Потом закрыла лицо руками.
— Господи, — прошептала она. — Господи, Марусь…
— Прости, что не сказала сразу, — Маруся положила ладонь на ее руку. — Я не знала, как. Я боялась, что ты мне не поверишь.
— Не поверю? — Маша отняла руки от лица. На глазах блестели слезы. — Ты — моя лучшая подруга. А он… он… я не знаю, кто он после этого.
Она всхлипнула, и Маруся обняла ее. Они сидели так, пока за окном стихали шаги уходящих отцов, пока облака потихоньку расходились, и в щель между ними пробивался тонкий солнечный луч.
— Что мне делать? — прошептала Маша.
— Не знаю, — честно ответила Маруся. — Но я с тобой. Что бы ты ни решила.
А за окном, на дороге, Лешка догонял своего отца и что-то горячо доказывал, размахивая руками. Но ни отец, ни кто-либо еще, кажется, не желали его слушать.
Продолжение следует
