Мой начальник – исключительный самодур, первостепенный мерзавец и очень нехороший человек. Но сегодня я готов был броситься ему на шею и, рыдая, отблагодарить за всё, что он для меня сделал.
Началось это ещё три месяца назад. Служу я в департаменте мелким чиновником, и, как у всякого мелкого чиновника, обязанностей у меня тьма. Так уж заведено, что чем чиновник мизернее и незаметнее, чем затасканнее на нём костюм, тем шире круг его забот, имеющих свойство временами расширяться от Калининграда до Камчатки.
Пять лет я не был в отпуске. И когда начинался новый год, мы с женой, вывернув наизнанку кошельки и без труда сложив в уме цифры на счетах, решили отправиться в Сочи, чтобы хоть раз отдохнуть по-человечески. Дело оставалось за малым – протиснуться в график отпусков между коллег и написать заявление на имя Бармалея. Так мы за глаза называли любимого руководителя за его шарообразную чёрную бороду и буйный нрав.
В своём кабинете Бармалей встретил меня дружелюбно, а когда узнал, что я принёс заявление на отпуск, даже обрадовался. Он очень долго изучал документ и уже занёс ручку, чтобы поставить резолюцию, как вдруг, вместо заветной подписи, что-то зачеркнул и вернул лист.
– Всё отлично, Семёнов, – сказал он, – только здесь ошибочка закралась. Ты просишь отпуск с пятнадцатого числа, но ты же знаешь – пятнадцатого отчёт. Возьми с шестнадцатого, будь добр! Всего один день. И тогда, конечно, я всё подпишу.
Но на другой день, когда я принёс исправленное заявление, резолюция вновь ускользнула от меня.
– Семёнов, – снисходительно проговорил Бармалей, – оказывается, шестнадцатого в отпуск уходит Белугина. Удивлён? Нет-нет, я просто не имею права это подписать. Договорись с ней и сразу собирай чемоданы в Сочи!
Из кабинета я вышел с красным лицом. Белугина по три раза в год бегает в отпуск, а я пять лет тружусь до пьяных мух перед глазами! Жена тоже истово поддержала моё негодование: Гена, ты работаешь на износ, а всякий человек имеет право на отдых.
Вооружившись праведным гневом и страстью к справедливости, стуча кулаком по столу и разбив одну кружку, мы с Белугиной пришли к единому мнению. Впрочем, на появление резолюции в моём заявлении это никак не отразилось. Бармалей на неделю уехал в служебную командировку в Таиланд.
В течение недели, ворча на перекурах и обедах, я получал лучи поддержки от сослуживцев. Жена тоже не отставала. Все в один голос уверяли, что моё право на отпуск непреложно, а тернистый путь лишь усластит награду.
Стоит ли говорить, что по возвращению из Таиланда, доступ к Бармалею я потерял на целый месяц. Прячась от меня, он передвигался по коридору мелкими перебежками, а укрывшись в кабинете, чужим голосом отвечал, что «его нет» или «идёт совещание».
Как вода в раскалённом чайнике, во мне закипала ярость от осознания наглости, хамства и несправедливости по отношению ко мне. Я - служащий с грамотами, примерный семьянин и полноценный член общества, не могу получить заслуженный по закону отпуск. По ночам от возмущения у меня не закрывались глаза, а в редких грёзах я видел высокие сочинские пальмы.
Когда же я, карауля под дверью, всё-таки поймал Бармалея, он не отпирался, а с мелочной ухмылкой пригласил меня в кабинет.
– Вот теперь хорошо, Семёнов, – сказал он, одобряя заявление. – Только сходи, пожалуйста, в бухгалтерию. Они там с отпускными что-то напутали. И к службе безопасности заодно. Как только всё утрясешь, я немедленно подпишу.
Так мой путь к сочинскому берегу обернулся крестовым походом. Я чувствовал себя ответственным знаменосцем на ниве борьбы за справедливость. Напряжение сменялось сомнением, затем апатией, но когда я вошёл в кабинет начальника и бросил на стол заявление со всеми согласованиями, он, разведя руки, небрежно произнёс:
– Семёнов, я знаю, что это нечестно, но я не отпущу тебя в отпуск. Работать некому!
В ту же минуту я расплакался. Но то были слёзы не горя, а облегчения. Три месяца мук остались позади. Ночью я впервые за долгое время спал крепко и без сновидений.