– Мам, ну ты что, не вовремя. Я в отпуске.
Алла Викторовна стояла босая в коридоре. С потолка капало — раз в три секунды, она считала.
– Лен, у соседей снизу люстра. Они грозят заявлением.
– Ну вызови мастера. Ты же сама всегда говорила, что сама с усами.
В трубке зашуршало. Дочь зевнула.
– Мам, у меня Сашка в марте на сборы едет. Билеты по сорок тысяч.
– Лен.
– Мам, я приеду. В субботу. Или в следующую.
Алла Викторовна положила трубку. Подошла к серванту. Открыла шкатулку и достала сберкнижку — пять лет на похороны откладывала.
– Мам, у меня сейчас тяжело. Машину в кредит взял, ещё полгода тянуть.
Я держала трубку и смотрела на свои босые ноги в тапках. С потолка в коридоре капало. Не сильно, раз в три секунды. Я считала.
– Игорь, у соседей снизу люстра. Уже до прихожей дошло. Они звонили, грозят заявлением.
– Мам, ну я-то что сделаю отсюда. У тебя же сберкнижка вроде была.
Сберкнижка была. Девяносто пять тысяч. Пять лет копила, по тысяче, по две, с пенсии откладывала. На похороны откладывала, если уж совсем честно. Чтобы детей не нагружать.
– Хорошо, – сказала я. – Не беспокойся.
Положила трубку. Набрала Лене.
– Мам, ну ты что, не вовремя. Я в отпуске, у нас ремонт на даче. И Сашка в марте на сборы едет, билеты по сорок тысяч в один конец.
– Лен, у меня труба. Соседям зальёт.
– Ну вызови мастера, ты же сама всегда говорила, что сама с усами. Я приеду в субботу, посмотрю. Или в следующую.
Мастера я вызвала. Заплатила пятнадцать. Соседям отдала восемьдесят, у них потолок в зале, обои натяжные, ламинат. Я не торговалась. Сберкнижку закрыла, и операционистка спросила: «Бабуль, точно всё снимаете?» Я кивнула.
Пешком домой шла. Февраль был мокрый, без снега. У подъезда встретила Зою с пятого этажа, она с пакетом из «Магнита», я с пустым кошельком. Зоя посмотрела на меня и спросила:
– Аллочка, ты чего такая?
– Трубу прорвало.
– А Лена с Игорем что?
Я не ответила. Просто посмотрела. Зоя поняла. Мы тридцать восемь лет в одной библиотеке проработали, она со мной не первый раз молчала.
– Зайди ко мне. Налью чаю, у меня варенье.
– В другой раз, Зоенька. Устала.
Я поднялась к себе. Сняла пальто. Села в кресло, в котором покойный Володя любил газету читать. Газет нет уже четырнадцать лет. Кресло есть.
Из шкатулки на серванте достала старый читательский билет, мой собственный, выданный в семьдесят втором, когда я только пришла работать в библиотеку имени Крупской. Картон жёлтый, фотография: я двадцатилетняя, с косой, в водолазке. Подержала в руках. Положила обратно.
Спать легла в десять. Болела поясница, но я не придала значения.
Через двенадцать дней меня увезла скорая.
***
В больнице я пролежала девятнадцать дней. Сначала реанимация, трое суток, потом обычная палата, четыре койки, окно во двор. Почки. Доктор говорил длинные слова, я кивала.
Из реанимации позвонила Лене. Не сразу, на второй день, когда сама уже могла говорить. Лена сказала: «Мам, ну как же так, я же тебе говорила, пей больше воды». Сказала, что приедет.
Приехала на третий день. На тридцать минут.
Я лежала, на мне была казённая рубаха в мелкий синий горошек. Лена вошла в шубе, в шубе и села на стул возле койки. Шуба пахла духами, резко, и у меня от запаха закружилось.
– Мам, я мандаринов привезла. И минералки.
– Спасибо, дочь.
– Ты как?
– Лежу.
– Я бы посидела, но мне в три на встречу. У нас квартал закрывается, ты же знаешь.
Я не знала. Но кивнула. Лена ещё двадцать минут говорила про работу: про какого-то Сергея Палыча, который её подсиживает, про премию, которую опять зажали, про то, что Сашка плохо учится по физике. Потом посмотрела на телефон, ахнула, обняла меня через одеяло и ушла.
Дверь закрылась. В палате стало тихо. Соседка справа, пожилая, лет под восемьдесят, посмотрела на меня и сказала:
– Дочка приезжала?
– Дочка.
– Хорошо одета.
Я отвернулась к окну. Мандарины Лена положила на тумбочку. Я их не трогала. На третий день медсестра спросила, можно ли отдать в соседнюю палату, там бабушке после инсульта ничего не носят. Я сказала, что конечно.
Игорь был в командировке. Он позвонил один раз, на четвёртый день. Сказал, что вернётся через неделю и сразу приедет. Через неделю позвонил ещё раз. Сказал, что командировку продлили, но он скоро. Не приехал.
Зоя приехала на пятый день. Привезла куриный бульон в банке, обёрнутой полотенцем, и пирожки с капустой, четыре штуки, в фольге. Села возле койки, взяла мою руку. У Зои руки тёплые всегда. Она спросила:
– Дети были?
– Лена была. Один раз.
– Игорь?
– В командировке.
Зоя кивнула. Потом спросила:
– Аллочка, можно я сама им позвоню? Скажу, что ты слабенькая.
– Нет, Зоенька. Не звони. Я не хочу их обременять.
Я тогда так и сказала, «обременять». Это слово я повторяла себе все девятнадцать дней. Будто оправдывалась. Будто это я и была виновата.
Зоя приходила через день. Восемь раз. Бульон, пирожки, иногда яблоко. На седьмой раз принесла книжку, «Анну Каренину», старую, с моей же библиотечной печатью на форзаце. Сказала: «Узнаёшь? Я когда списывала фонд в две тысячи десятом, эту себе забрала».
Я лежала и думала про детей. Не злилась. И всё спрашивала себя, что я не так сделала. Где я их упустила. Когда они стали такие, что мать в реанимации даже не повод бросить дела. Может, я их слишком любила. Может, всё им отдавала, и они привыкли, что мама – это то, что само есть.
А может, я просто плохо их воспитала.
На двенадцатый день Зоя пришла не одна.
***
– Алла Викторовна, это мой внук Артём. Артёмка, поздоровайся.
В дверь вошёл молодой человек. Лет двадцати семи. В костюме, в пальто, в руке папка. Я сначала подумала, что врач новый. Потом увидела папку: не врачебная, кожаная.
– Здравствуйте, – сказал он.
У него был спокойный голос. Не громкий, не заискивающий, а ровный.
– Здравствуй, мальчик.
– Аллочка, ты прости, я его привезла. Он юрист. Я ему всё про тебя рассказала.
– Зоя, зачем.
– Я ему всё детство про тебя рассказывала. Как ты мне в восьмидесятом помогла, когда у меня Витя родился, ты же мне детское приданое принесла, когда я в декрет ушла. Он помнит.
Артём поставил папку на тумбочку. Сел на стул, на котором тридцать минут сидела Лена. Снял пальто. Под пальто оказался тёмный галстук в полоску.
– Алла Викторовна, я не врач. Я ничем медицински помочь не могу. Но я могу другое.
– Спасибо, мальчик. Мне ничего не надо.
– Можно я просто с вами поговорю? Бабушка очень переживает. Она сказала, что Аллочка одна лежит, дети не едут.
Я хотела сказать, что не надо. Хотела сказать, что у меня всё хорошо. Я открыла рот.
И вдруг расплакалась. Тихо, как умеют плакать только старые женщины: без всхлипов, просто по щекам потекло.
Артём не дёрнулся. Не стал говорить «не плачьте». Достал из кармана платок, настоящий, тканевый, не одноразовый, и положил мне в руку.
И я ему всё рассказала.
Про трубу. Про сберкнижку, все девяносто пять. Про Лену с её Сашкой и сборами. Про Игоря с его машиной в кредит. Про четырнадцать лет вдовства, про то, как я тащила обоих после смерти Володи, хотя они уже взрослые были, оба за тридцать пять. Как платья перешивала из своих. Как Игорю на свадьбу отдала всё, что было: пятьдесят тысяч в две тысячи третьем, это были деньги. Как Лене на первый взнос за квартиру дала триста, продала дачу мамину.
Про то, что в реанимации меня держала за руку медсестра Таня. Молодая, с бейджиком. Чужая девочка. Она держала и говорила: «Бабуль, дышите, всё будет нормально, не отпускайте меня». Я её первый раз в жизни видела. И не увидела бы больше.
А Лена в это время Сашке билеты на сборы покупала.
Артём слушал. Не перебивал. И глаза у него были такие, внимательные, без жалости, но и без равнодушия. Глаза человека, который не первую такую историю слышит.
Когда я выговорилась, он спросил:
– Алла Викторовна, у вас квартира в собственности?
– В собственности. С девяносто третьего, приватизировали.
– Завещание есть?
– Нет. На детей и так пойдёт, по закону.
– А вы хотите, чтобы пошло на детей?
Я молчала. Долго молчала. Зоя сидела у окна, не вмешивалась.
– Артёмчик, а как иначе.
– А иначе вот как. Вы можете оставить квартиру кому хотите. И при жизни в ней спокойно жить. До конца. Это называется завещание с условием пожизненного проживания. Я вам это могу оформить. Бесплатно. Для бабушки моей сделаю, она ведь вас всё детство мне рассказывала.
Я смотрела на него. На этого мальчика с галстуком, которого я первый раз в жизни видела час назад.
– А кому оставить? – тихо спросила я.
– Подумайте.
Думала я недолго.
– Есть фонд такой, «Старая книга», – сказал Артём. – Я с ними работал, нормальные люди. Помогают сельским библиотекам. Книги, ремонт, зарплаты иногда. Если хотите, туда.
Я закрыла глаза. И увидела свою библиотеку имени Крупской. Зал на втором этаже. Стеллажи до потолка. Запах, вы знаете этот запах, кто работал. Пыль, клей, бумага старая. Дом мой. Тридцать восемь лет.
– Хочу, – сказала я.
***
Из больницы меня выписали на двадцатый день. Зоя забрала на такси, Артём приехал отдельно, на своей машине. Привёз мне домой кефир, хлеб и творог. Поставил в холодильник. Сел за стол на кухне.
– Алла Викторовна, я подготовил документы. Если решение не передумали, мы можем съездить к нотариусу в среду. Это рядом, на Ленина. Я вас отвезу и привезу.
– Не передумала.
В среду съездили. Нотариус, женщина пожилая, в очках на цепочке, как у меня, прочитала всё внимательно, спросила меня три раза, понимаю ли я. Я понимала. Подписала. Артём подписал как свидетель.
А потом я сделала то, чего Артём не ожидал.
– Артёмчик, – сказала я, – а можно копии этого завещания отправить детям? Заказными, чтобы под подпись.
Он посмотрел на меня. Помолчал.
– Можно. Но вы понимаете, что это будет жёстко. Очень.
– Я понимаю.
– Вы могли бы просто им сказать.
– Сказать я могла четырнадцать лет. И когда труба. И когда лежала. Я не сказала ни разу. А теперь хочу, чтобы прочитали. На бумаге. Чтобы по почте принесли.
Артём кивнул. На следующий день мы с ним поехали на почту. Два конверта, заказных, с описью вложения. Лене на её работу, Игорю домой. Он сам заполнил, я только подписала.
Лена прибежала в тот же вечер.
Я слышала, как она бежала по лестнице, у нас четвёртый этаж без лифта, дом старый. Каблуки её. Я сидела на кухне с чаем, и мой читательский билет семьдесят второго года был у меня в руках, Артём попросил его сфотографировать для сайта фонда. Я разрешила.
Звонок. Я открыла. Лена стояла в шубе, в той самой, в которой приезжала в больницу. В руке торт. Глаза красные.
– Мам.
– Заходи.
Она вошла. Села на табуретку в прихожей. Даже не разделась.
– Мам, что ты наделала.
– Я наделала?
– Мам, ну как же так. Это же квартира. Это же нам с Игорем должно. Мы же твои дети.
– Дети.
Я повторила это слово. Просто повторила. Лена замолчала.
– Мам, я тебе сейчас переведу. У меня есть. Сто тысяч. На карте. Прямо сейчас переведу, ты только скажи.
– Лен.
– Что, мам.
– Когда мне нужно было восемьдесят, ты сказала: «Сашке на сборы». Сашка отдохнул? Хорошо съездил?
Лена опустила глаза. Уши её, мои родные уши, у неё уши папины, оттопыренные чуть-чуть, стали красные.
– Мам, это другое.
– Это то же самое, Лена. Только тогда я просила, а сейчас не прошу. Сейчас ты сама пришла. Это и есть разница.
– Мам, отмени завещание. Ну я тебя умоляю.
– Не отменю.
Лена заплакала. Громко, в голос, она всегда так плакала, с детства. Игорь молча, а Лена в голос. Я смотрела на неё и не двигалась. Тёплое чувство было, но не к ней. К себе. Я сама себе говорила: молодец, Алла, не размякай.
Сорок лет я размякала. Хватит.
– Чаю налей, – сказала Лена сквозь слёзы.
И тут я сделала то, чего не делала никогда. За всю жизнь. С детства.
– Не налью, Лен. Иди домой. Поздно уже.
Она подняла голову. Посмотрела на меня не как на мать, а как на чужую женщину, которую первый раз видит.
Встала. Пошла к двери. У двери обернулась:
– Это из-за того мальчика, да? Этот юрист тебе наплёл?
– Это из-за тебя, Лена.
Она ушла. Дверь хлопнула. На лестничной клетке, я слышала через дверь, она стояла и плакала ещё минуты три. Не звала. Просто стояла.
Я налила себе чаю. Села. Билет читательский положила на стол рядом с чашкой.
И в первый раз за полгода у меня ничего не болело.
***
Игорь приехал через два дня.
Я знала, что он приедет: Лена ему рассказала, и теперь он шёл выяснять. Игорь всегда был такой, Лена эмоциональная, он молчун. Но если уж пришёл, значит, серьёзно.
Открыла. Он стоял на пороге. Без торта, без цветов. В куртке, с папкой подмышкой, и в папке копия моего же завещания, которую он получил по почте.
– Мама.
– Заходи, сын.
Прошёл в кухню. Сел на ту же табуретку, где сидела Лена. Положил папку на стол.
– Мам, объясни.
Я налила ему чаю. Игорю налила. Сама даже не знаю почему. Может, потому что он не просил. Может, потому что он мужик, а Лена девка, и я с детства Игоря жалела больше, он раньше отца потерял.
– Мам, я виноват, я понимаю. Но это же не повод так. Ты же понимаешь, что это значит. Это значит, что мы с Леной никто. Что чужие люди наследники.
– Сын.
– Что, мам.
– Когда я лежала в реанимации, меня держала за руку медсестра Таня. Чужая девочка. Двадцать пять лет. Я её первый раз и последний раз в жизни видела. Меня навещал чужой мальчик, внук моей подруги. Зою ты помнишь? С пятого этажа.
– Помню.
– Её внук. Артём. Он мне совсем чужой. И всё-таки приехал. Восемь раз приходила его бабушка, и сам он приходил тоже. Так пусть он и наследует. Не он лично, а фонд. Но через него. Через чужого мальчика.
Игорь молчал. Долго. Чай не пил.
– Мам, я был в командировке.
– Игорь.
– Что.
– Командировка ведь не Луна. Это поезд или самолёт. И телефон есть. И деньги, раз тебе на машину хватило, на маму бы хватило тоже. Ты не приехал не потому, что не мог. А потому, что не захотел.
Он опустил голову. Сидел и смотрел в чашку.
– Игорь, я вас обоих простила. Не подумайте, что я мщу. Я просто перестала ждать. И это совсем другое.
Он поднял на меня глаза. И впервые за последние лет двадцать я увидела в его глазах того мальчика, которого я родила в семьдесят пятом. Маленького Игорька, который боялся темноты и приходил ночью ко мне в кровать.
– Мам, можно я останусь? На ночь.
– Нельзя, сын. Иди домой.
Он встал. Допил чай сам, я не предлагала второй раз. Папку с завещанием оставил на столе. Я её даже не взяла, пусть лежит.
В дверях он сказал:
– Я понял.
– Хорошо, что понял. Поздно, но хорошо.
Дверь закрылась.
***
Прошёл месяц с того дня.
Лена не звонит. Игорь прислал смс: «Мам, как здоровье». Я не ответила. Не потому что злая. А потому что нечего отвечать. Здоровье нормальное. Почки тянут. По врачам хожу сама, Зоя возит, у неё машина, Артём ей купил, чтоб бабушка не на автобусах моталась.
Сашка приехал ко мне. Один, без матери. С цветами, три гвоздики, бордовые. Пятнадцать лет ему, голос ломается. Сел на кухне неловко, ногами под стол.
– Бабуль, ты на маму злишься?
– Не злюсь, Сашка. Я просто устала.
– Мне мама сказала, что ты квартиру не нам.
– Не вам.
– Бабуль, а можно я к тебе иногда буду приезжать?
– Можно. Приезжай.
Налила ему чаю. С пирожками, Зоя приносила. Он ел молча, как ел его дед Володя, мой Володя, медленно, с уважением.
Артём звонит раз в неделю. Не из вежливости, у нас с ним дела общие, фонд организует встречу с библиотекарями в апреле, я обещала прийти. И билет мой читательский, семьдесят второго года, теперь висит в рамочке на сайте фонда, между фотографией старого здания моей библиотеки и фотографией директора.
Артём говорит: «Алла Викторовна, вы как лицо проекта». Я смеюсь. Мне семьдесят три, какое из меня лицо.
А по ночам сплю без таблетки. Первый раз за полгода.
Соседка Зоя сказала: «Аллочка, ты помолодела». Я посмотрела в зеркало. Не помолодела. Просто перестала пригибаться.
Иногда даже думаю, что надо было простить. Может, надо было отменить завещание после Игоря. Он же приходил, он же понял. Может, я слишком жёсткая.
А потом вспоминаю казённую рубаху в мелкий горошек. И руку медсестры Тани, которой я никогда больше не увижу. И тридцать минут Лены в шубе. И «у меня командировка» Игоря.
И не отменяю.