— Всё. Хватит. Или ты выбираешь меня, или я собираю вещи прямо сейчас.
Нина поставила тарелку на стол так, что ложка подпрыгнула и упала на пол. Коля даже не посмотрел в её сторону. Сидел, уставившись в телефон, большим пальцем листал что-то — снова, снова, снова.
— Коль. Ты слышишь меня вообще?
— Слышу, слышу. — Он наконец положил телефон экраном вниз. — Что опять случилось?
— Что случилось?! — Нина отодвинула стул и села напротив. — Твоя мать звонила сегодня три раза. Три! Первый раз в семь утра — узнать, не заболел ли ты. Второй — уточнить, что ты ел на завтрак. Третий — напомнить, что в пятницу у Стёпы день рождения и ты должен там быть.
— Ну и что? Стёпа — мой племянник.
— Коля, в пятницу — наша годовщина. Десять лет, между прочим.
Он моргнул. Потянулся к телефону.
— Я помню.
— Да? Тогда почему ты уже пообещал маме, что приедете вместе? С тобой. И со мной заодно.
Пауза. Коля почесал висок.
— Ну, она просила... Стёпке пять лет исполняется, это же важно...
— А мне что исполняется? — Нина встала. Прошла к окну, там за стеклом моросило что-то мелкое и злое. — Терпению моему что исполняется, не думал?
— Нин, ты опять раздуваешь...
— Я раздуваю?! — Она резко повернулась. — Коля, твоя мать переставила мебель в нашей спальне, пока мы были на море! Пришла с ключом, который ты ей дал без моего ведома, и переставила! Сказала, что так «по фэн-шую лучше»!
— Ей показалось, что...
— Мне не важно, что ей показалось! Это моя спальня! Моя! И я не хочу жить по фэн-шую твоей матери!
Коля встал. Подошёл к плите, снял крышку с кастрюли, понюхал. Поставил обратно.
— Суп пересолила, — сказал он.
Нина смотрела на него секунды три. Молча взяла со стола его телефон. Взяла спокойно, без театральных жестов — просто подошла к холодильнику, открыла морозилку и положила телефон туда, среди пельменей и замороженного горошка.
— Что ты... — он не договорил.
— Сядь, — сказала Нина. — Я серьёзно разговариваю. Сядь и слушай.
Коля сел. Видимо, что-то в её голосе было такое, что он сел и не дёрнулся за телефоном.
— Десять лет, — начала она. — Десять лет я варю суп, который ты не хвалишь, но ешь. Десять лет я открываю дверь твоей матери, когда она приходит без звонка. Десять лет я молчу, когда она говорит, что я «слишком худая» или «слишком нервная» или «не так режу лук». — Нина присела на край стула. — И я молчала, потому что любила тебя. Но сегодня ты пообещал ей нашу годовщину. Понимаешь? Нашу. Годовщину.
Коля открыл рот.
— Нин...
— Не перебивай. — Она подняла руку. — У меня к тебе один вопрос. Один. Ты можешь позвонить матери и сказать, что в пятницу мы отмечаем нашу годовщину вдвоём, и к Стёпе приедем в субботу? Просто это. Больше ничего.
Тишина. За окном капало. На кухне тикали часы — Нина давно хотела поменять батарейку, всё руки не доходили.
Коля смотрел на стол.
— Она обидится, — сказал он наконец.
И вот тут что-то в Нине щёлкнуло. Тихо, почти беззвучно — но она это почувствовала. Как будто какая-то пружина, которую сжимали десять лет, разжалась.
— Значит так, — сказала она ровно. — Или ты звонишь ей сейчас, при мне, и переносишь Стёпин праздник на субботу. Или в пятницу ты едешь к матери один. А я собираю чемодан и еду к Тамаре. — Она встала. — Выбирай.
Коля посмотрел на морозилку.
— Там телефон замёрзнет...
— Коля. — Нина произнесла его имя очень тихо. — Я не шучу.
Коля встал. Прошёлся по кухне — от плиты к окну, от окна к холодильнику. Открыл морозилку, забрал телефон, положил на батарею отогреваться.
Нина не двигалась. Стояла у стола, смотрела на него.
— Ты понимаешь, что она не просто обидится? — сказал он наконец. — Она неделю звонить не будет. Потом скажет, что я её бросил. Потом отцу пожалуется, что невестка против семьи настраивает.
— Значит, скажет.
— Нин...
— Коля, она это говорит каждый раз, когда ты делаешь что-то без её разрешения. — Нина взяла со стола свою чашку, сделала глоток — чай уже холодный. — Когда ты купил эту машину — она три недели молчала. Когда мы сделали ремонт без её совета — она сказала отцу, что я тебя «под каблук загнала». Это уже не обида. Это метод.
Коля смотрел на телефон на батарее.
— Она просто привыкла, что я всегда...
— Вот именно. — Нина поставила чашку. — Привыкла. И я привыкла молчать. Нас обеих надо отучать от привычек.
Он усмехнулся — коротко, почти незаметно. Потом серьёзно посмотрел на неё.
— А если я позвоню и она начнёт плакать?
— Начнёт — значит, поплачет.
— Легко тебе говорить.
— Лёгко?! — В голосе что-то дрогнуло. — Коля, я десять лет держу эту семью. Готовлю на твою мать, когда она приезжает, хотя она демонстративно не ест. Молчу, когда она при детях с работы говорит, что моя профессия — «не настоящая». Это тебе легко?
Он не ответил. Взял телефон. Экран уже не запотевал.
Нина отвернулась к окну. Снаружи дождь стал чуть сильнее — редкие капли превратились в ровный шелест по стеклу.
— Звони, — сказала она, не оборачиваясь. — Или не звони. Но я сказала тебе всё.
Коля набрал номер. Нина слышала гудки — долгие, три, четыре. Потом щёлкнуло.
— Мам, привет. Да, всё нормально. Слушай, я по поводу пятницы...
Нина вышла в коридор. Не потому что не хотела слышать — просто не могла стоять и смотреть, как он мнётся. Взяла с полки какую-то книгу, открыла наугад, не читала.
Через стену доносилось:
— Мам, ну подожди... Нет, дело не в Нине... Мам, я сам решил...
Потом тише. Потом совсем тихо.
Коля вышел через пять минут. Поставил телефон на стол.
— Договорился, — сказал он. — Едем к Стёпе в субботу.
Нина подняла на него взгляд.
— И что она?
— Сказала, что понимает. — Пауза. — Потом сказала, что сердце у неё слабое и такие новости ей вредны.
— Конечно, сказала.
— Потом спросила, не беременна ли ты, раз такая нервная.
Нина закрыла книгу.
— Что ты ответил?
— Сказал, что это не её дело.
Она смотрела на него. Он стоял у дверного косяка, чуть сутулясь, как всегда, когда не знал, куда деть руки.
— Ладно, — сказала Нина. — Спасибо.
Думала, на этом всё. Но вечером позвонила свекровь — уже напрямую ей.
— Нина, — начала Валентина Павловна голосом человека, перенёсшего личную трагедию. — Я хочу тебя спросить. Только честно. Ты против нашей семьи?
— Добрый вечер, Валентина Павловна.
— Добрый, добрый. Так против или нет?
— Я не против семьи. Я за нашу с Колей годовщину.
— Это одно и то же! Стёпа ждёт дядю Колю! Он уже говорил всем в садике!
— В субботу дядя Коля будет. С подарком.
— В субботу у нас уже другие планы!
Нина прошла на кухню, помешала в кастрюле.
— Валентина Павловна, у вас каждую субботу другие планы. Но когда нам нужна пятница — это катастрофа.
Молчание. Потом:
— Значит, ты так ставишь вопрос.
— Я ставлю вопрос так: мы приедем в субботу. Стёпе будет приятно, и нам тоже.
— А Коля знает, что ты со мной так разговариваешь?
— Коля рядом, можете спросить.
Коля в этот момент зашёл на кухню за стаканом воды. Нина протянула ему телефон. Он взял — осторожно, как берут что-то горячее.
— Мам... Да, я слышал. Нина права. — Короткая пауза. — Мам, не надо. Мам... — Он опустил телефон. — Отключилась.
Нина кивнула. Сняла кастрюлю с плиты.
— Перезвонит через десять минут, — сказала она.
Через восемь позвонил свёкор.
— Николай дома? — голос Андрея Степановича был ровный, без предисловий.
— Дома, — ответила Нина. — Передать?
— Передай.
Коля взял телефон, вышел в комнату. Нина слышала только его сторону разговора — короткие «да», «понимаю», «пап, но...». Потом долгое молчание. Потом:
— Хорошо. Я перезвоню.
Зашёл обратно. Сел за стол. Взял солонку, повертел в руках, поставил.
— Отец говорит, что мама плачет.
— Знаю.
— Говорит, что я должен сам приехать. Без тебя. Помириться.
Нина поставила перед ним тарелку с ужином. Села напротив.
— И что ты решил?
Коля смотрел в тарелку.
— Нин, он мой отец. Я не могу...
— Коля. — Она произнесла это без злости, но очень чётко. — Если ты сейчас поедешь туда один мириться — это будет означать одно: я была не права. Что мой ультиматум — это каприз. Что так и надо.
— Но мама реально расстроена...
— Она расстроена каждый раз, когда не получает своего. Это не одно и то же, что быть правой.
Он не ответил. Ел молча, смотрел в стол. Нина тоже ела, не торопила.
Потом Коля отодвинул тарелку.
— Знаешь, что она мне сказала по телефону? — произнёс он тихо. — В самом начале разговора, до всего этого.
— Что?
— Что ты никогда её не любила. Что она это чувствует с первого дня. — Он поднял взгляд. — И что я слепой, раз не вижу.
Нина положила ложку.
— И что ты ответил?
— Ничего. Промолчал.
Вот оно. Тихо, без грома — но вот оно. Нина встала, отнесла тарелку к раковине. Постояла спиной к нему.
— Десять лет, Коля. Я десять лет молчала, пока она говорила всякое. А ты молчал рядом.
— Нин, я не знал, как...
— Не знал как?! — Она резко повернулась. — Это не высшая математика! Можно просто сказать: мама, это моя жена, и я прошу так не говорить. Всё. Три секунды.
— Ты не понимаешь, какая она...
— Я прекрасно понимаю, какая она! Я с ней десять лет! Это ты не понимаешь, каково мне было всё это время чувствовать, что муж стоит рядом и молчит!
Коля встал. Прошёлся к окну, остановился.
— Я боялся её расстроить, — сказал он наконец.
— А меня расстроить не боялся?
Молчание. За окном дождь усилился. Стекло запотело снизу.
— Боялся, — сказал он очень тихо. — Просто думал, что ты... сильнее.
Нина смотрела на него.
— Я сильнее? — повторила она медленно. — Коля, я сильная, потому что у меня не было выбора. Потому что один из нас должен был держаться. — Она взяла со стола телефон, положила перед ним. — Позвони отцу. Скажи, что никуда не едешь. Что в пятницу у нас годовщина, в субботу вы приедете к Стёпе. Это всё, что нужно сказать.
— А если они совсем перестанут общаться?
— Не перестанут. Это не тот случай. — Нина подошла к нему. Встала рядом, не обнимая, просто рядом. — Но если ты сейчас туда поедешь — я уйду. Не потому что злая и не потому что против твоей семьи. А потому что я не могу жить в браке, где меня нет.
Коля взял телефон. Долго смотрел на экран.
— Нин. Если я позвоню и скажу отцу — это уже не забудется. Он запомнит. Она запомнит.
— Пусть запомнят. — Нина отошла к плите. — Зато и ты запомнишь. И я запомню. Что был момент, когда ты выбрал нас.
Тишина тянулась долго. Коля держал телефон, не нажимал ничего.
Потом набрал.
— Пап. Да, я. Слушай, мы в субботу приедем. Оба. Со Стёпиным подарком. — Пауза. — Пап, не надо так. Я не против семьи. Я за свою семью. — Ещё пауза. — Да. Я понимаю. До субботы.
Положил телефон.
Нина стояла у плиты, не оборачивалась. Слышала, как он подошёл. Как встал за спиной.
— Доволен собой, — сказал он негромко. Не вопрос — просто констатация.
— Нет, — ответила она. — Просто выдохнула.
В пятницу Коля пришёл домой в шесть. Нина услышала, как он долго возится в прихожей — что-то шуршало, звенело. Потом зашёл на кухню с букетом — не пышным, не театральным, просто ветки с белыми цветами, каких она давно не видела в продаже.
— Где нашёл? — спросила она.
— У метро бабка продавала. — Он поставил в банку, потому что ваза была на верхней полке, а лезть не стал. — Сказала, что это черёмуха. Что раньше все дарили.
Нина смотрела на ветки в трёхлитровой банке на подоконнике.
— Красиво, — сказала она.
Пошли в кафе — не далеко, за два квартала, то самое, где отмечали первую годовщину. Официант принёс меню, Коля открыл, прочитал первую страницу и сказал:
— Всё изменилось. Ничего не узнаю.
— Десять лет прошло, — ответила Нина.
— Да. — Он отложил меню. — Нин, я хочу сказать кое-что.
— Говори.
— Я не молодец. — Он смотрел на скатерть. — Я понимаю это. То, что было всё это время — это не только мамина вина. Это моя тоже. Я позволял.
Нина не торопила.
— Я не обещаю, что сразу всё изменится, — продолжил он. — Она позвонит снова. И отец позвонит. И я, наверное, снова буду мяться.
— Знаю.
— Но я постараюсь. — Он наконец поднял взгляд. — Это всё, что могу сказать честно.
Нина кивнула. Взяла меню.
— Тогда для начала выбери, что будешь есть.
Возвращались пешком. Дождя не было — первый раз за несколько дней. Коля взял её за руку где-то на середине дороги, молча. Она не убрала.
Дома на подоконнике стояла банка с черёмухой. В темноте белые ветки казались светящимися.
Нина остановилась в дверях кухни.
— Коля.
— Что?
— В субботу не опаздываем. Купим Стёпе нормальный подарок, не второпях.
— Договорились. — Он уже наливал воду. — Что ему нравится вообще?
— Машинки. Большие, которые гудят.
— Куплю самую громкую, — сказал он. — Пусть мама порадуется.
Нина засмеялась — неожиданно для себя, коротко и по-настоящему.
За окном было тихо. Банка с черёмухой стояла на подоконнике. Батарейку в часах она так и не поменяла — они тикали, как тикали.
Но это уже было не так громко.