В 1853 году барон Жорж Эжен Осман получил от Наполеона III задачу, которая звучала просто: модернизировать Париж. Город задыхался – перенаселённый, нечистотный, средневековый. Да и холера возвращалась с упорством кредитора.
За семнадцать лет Осман снёс тысячи домов, проложил широкие бульвары, построил канализацию, создал парки. Результат – город, в который до сих пор влюбляются миллионы людей.
Но у инициативы был и скрытый замысел. Узкие улицы старого Парижа идеально подходили для баррикад – между 1830 и 1848 годами город пережил семь вооружённых восстаний. Широкие прямые бульвары решали не только санитарную задачу: по ним можно было быстро перебрасывать войска и стрелять картечью, не рискуя увязнуть в лабиринте переулков. Казармы, размещённые в ключевых точках, довершали картину.
Двадцать пять тысяч человек, в основном бедняки, были выселены на окраины. Кварталы, где поколениями складывались соседские связи, перестали существовать. Зато город стал красивее, здоровее и значительно управляемее. Революция в новом Париже сделалась если не невозможной, то логистически очень неудобной.
Осман, кстати, не был архитектором. Он был префектом. Чиновником. Человеком, который мыслил не фасадами, а структурами и указаниями сверху. И именно поэтому его проект не про градостроительство. Точнее, не только про него. Это первый задокументированный случай, когда физическое пространство было целенаправленно использовано для перепроектирования социальных отношений. Возвышенное чувство красоты и холодный механизм контроля слились одном проекте.
С тех пор инструменты изменились. Камень уступил место институтам, коммуникациям, цифровым платформам, образовательным стандартам. Но логика осталась: тот, кто проектирует среду, в которой люди живут, общаются и принимают решения, – проектирует само общество. Иногда осознанно, иногда нет. Иногда во благо общества, иногда – отдельных лиц. Нередко – и то, и другое одновременно, что, пожалуй, и раздражает больше всего.
Сегодня это называют «социальной архитектурой». В 2025 году в России термин получил официальный статус, собственный институт, магистерские программы в ведущих вузах и кадровый конкурс на президентской платформе. Скорость институционализации впечатляет. Но прежде чем обсуждать новый инструмент, стоит разобраться, как устроены инструменты подобного рода вообще. Потому что у них есть одна общая черта: витрина всегда значительно меньше самого магазина.
Этаж первый: «Здесь проектируют благо»
Справедливости ради, нужно начать с того, что на витрине выставлены отнюдь не муляжи. Там стоят вполне настоящие вещи.
В 2025 году в России стартовал «Конкурс социальных архитекторов», организованный ЭИСИ, платформой «Россия – страна возможностей» и Президентской академией. С сентября того же года магистерские программы по социальной архитектуре запущены в МГУ, Финансовом университете и РГГУ, готовится программа в СПбГУ. Конкурс на место в МГУ составил около десяти человек – цифра, которая для нового направления говорит о реальном спросе, а не о бюрократическом формализме. В феврале 2026 года создан Институт социальной архитектуры. Во главе – профессор факультета политологии МГУ Сергей Володенков. Методологической основой стала работа начальника управления администрации президента по мониторингу и анализу социальных процессов Александра Харичева.
Декларируемая логика прозрачна и, в общем-то, разумна. Общество меняется быстрее, чем институты успевают адаптироваться. Геополитика, демография, технологические сдвиги – всё это перекраивает социальную ткань. Традиционные инструменты управления запаздывают. Нужны люди, которые умеют проектировать социальные изменения: не реагировать на кризис, а работать на опережение. Ключевой тезис Володенкова – «социальная реальность не задана раз и навсегда», её можно и нужно целенаправленно проектировать. При этом подчёркивается принципиальное отличие от западной «социальной инженерии»: архитектор не конструирует поведение, а создаёт условия, в которых люди сами выстраивают отношения и сообщества.
На практическом уровне: конкурсы лучших муниципальных проектов, грантовые программы, благоустройство, вовлечение волонтёрских сообществ, образовательные инициативы. Абсолютно конкретные вещи, у которых есть конкретные бенефициары: жители городов, студенты, местные сообщества. Отрицать их полезность – значит подменять анализ предубеждением.
Когда мы в образовательных проектах проектируем экосистему, где вуз, корпорация и регион начинают работать как связанная система, – мы, по сути, занимаемся тем же самым. Соединяем людей, которые по отдельности не могут решить задачу, в конфигурацию, где решение становится возможным, а проектируемый результат – высоковероятным. И мерило качества здесь простое: стало ли лучше тем, ради кого это затевалось, – студентам, жителям региона, специалистам, которые получили шанс не уезжать. Это социальная архитектура в чистом виде. На этом уровне она работает и приносит пользу, при условии, что сделана ради людей, а не ради отчёта о людях.
Вопрос в том, что любой этаж имеет потолок. А за потолком, как водится, есть ещё один этаж, у жителей которого свои задачи и подходы.
Этаж второй: «Здесь проектируют управляемость»
В Австрии 99,98% граждан являются донорами органов. В Германии – всего 12%. Две соседние страны, близкая культура, сопоставимый уровень жизни. Разница лишь в одной строке формуляра. В Германии нужно поставить галочку, чтобы стать донором. В Австрии нужно поставить галочку, чтобы отказаться от сей почести. Никакого принуждения. Никаких штрафов. Просто кто-то спроектировал бланк так, что «правильный» выбор стал выбором по умолчанию. Гениально, гуманно, но и немного жутковато.
Пример этот уже двадцать лет кочует по учебникам поведенческой экономики как триумф «мягкого подталкивания». Но у триумфа обнаружилась изнанка. Свежее исследование, опубликованное в PNAS Nexus, показало, что в странах, перешедших на систему «отказ по умолчанию», число посмертных доноров выросло статистически незначимо – на 7%. Зато число прижизненных доноров упало на 29%. Механизм оказался контринтуитивным: когда люди знают, что «все и так доноры», мотивация к осознанному поступку исчезает. Галочка решила проблему формально – и уничтожила то, что было в ней самым ценным: свободно принятое решение помочь другому человеку. Архитектура выбора вытеснила сам выбор.
Добро пожаловать на второй этаж.
Здесь уже про то, как устроена среда, в которой решения «принимаются сами». Ричард Талер и Касс Санстейн назвали это choice architecture – архитектурой выбора. С 2010 года, когда в Великобритании появилась первая государственная Behavioural Insights Team (BIT), так называемые «nudge units» – подразделения поведенческого дизайна – расползлись по правительствам сотен стран. Они повышают собираемость налогов, увеличивают пенсионные накопления, сокращают потребление электричества. И делают это без единого нового закона, просто перестраивая формуляры, уведомления и порядок пунктов в меню. Перестройка дома законов не понадобилась, достаточно было правильно расставить мебель.
Обратите внимание на границу, которая здесь пролегает. На первом этаже архитектор строит детскую площадку и дети там играют. На втором он проектирует среду так, чтобы дети и взрослые ходили, например, только направо, думая, что это их собственный свободный выбор. Хотя налево вы не пошли только потому, что дверь туда не так бросается в глаза. Формально вас никто не ограничил. Фактически за вас уже решили, что считать нормой.
Именно здесь начинают обнажаться швы реальной конструкции. Институт социальной архитектуры декларирует: «Мы не социальные инженеры. Мы создаём условия, в которых люди сами захотят строить отношения и сообщества». Формулировка располагающая. Но посмотрите на учебные планы магистратур, которые готовят будущих социальных архитекторов: GR-анализ политико-управленческих систем, консультирование в политических кампаниях, массовые коммуникации и политтехнологии, психология публичной коммуникации. Упомянутые дисциплины – это не инструментарий садовника, терпеливо создающего условия для роста. Это инструментарий управления восприятием. Качественный, профессиональный и честно описанный в открытых источниках. Просто расположенный этажом выше, чем витрина.
И это никакое не разоблачение. Любое государство, которое работает с обществом, использует инструменты второго этажа. Британские nudge units ровным счётом из той же категории. Сингапурские этнические квоты в жилых домах, где каждый жилой комплекс обязан отражать этнический состав страны, – тоже. Вопрос не в том, существует ли второй этаж – он существует всегда и везде. Вопрос в том, в чьих интересах он действует и насколько честно первый этаж описывает второй. Когда разрыв между витриной и реальным устройством невелик, система работает на общество. Когда он нарастает – система начинает работать на себя.
Один из экспертов сформулировал это в комментарии «Ведомостям» с редкой для публичного поля прямотой: без долгосрочного стратегического планирования социальная архитектура рискует стать «просто латанием дыр, тактикой, а не стратегией, манипулятивной технологией, а не реальным инструментом проектирования будущего». Тут мы видим позицию представителя экспертного сообщества, которое сопровождает проект, то есть находится на втором этаже, с которого явно виднее.
В игре Го, где есть фундаментальное различие, которое я люблю приводить в качестве аналогии и здесь удивительно оно снова точно ложится на суть. Территория – это то, что ты уже контролируешь: очки, которые можно пересчитать прямо сейчас. Влияние – потенциал позиции, способность камней воздействовать на будущие события, даже если они пока не огорожены стенами. Новичок захватывает территорию. Мастер сначала строит влияние, а территория приходит потом как следствие.
Первый этаж социальной архитектуры – это территория: конкурсы, институты, магистратуры, проекты благоустройства. Конкретное, измеримое, предъявимое. Второй этаж – это влияние: формирование среды, в которой определённые решения, ценности, модели поведения становятся «естественными». Не обязательными, а просто расположенными на пути наименьшего сопротивления. А сильнейший игрок тот, чьё влияние незаметно. Но именно поэтому за ним стоит наблюдать внимательнее всего.
Третий этаж: когда туман, скрывает часть здания
Есть и третий этаж. Тот, где те же самые инструменты: проектирование среды, формирование «естественных» моделей поведения, архитектура выбора, – применяются не для строительства своего общества или общественного института, а для демонтажа чужого.
Дезинформационные кампании, атомизация сообществ, систематический подрыв доверия к институтам, создание искусственных расколов по линиям, которые в обычное время остаются невидимыми, – всё это тоже социальная архитектура. С тем же инструментарием, но с противоположным знаком. И с одной неприятной особенностью: чем лучше вы научились проектировать социальные связи, тем точнее вы знаете, где и как их разрушить.
Но это тема для отдельного разговора. И лучше бы этот этаж оставался всегда пустым.
Вернёмся к чертежу здания в целом.
Социальная архитектура сама по себе не хорошая и не плохая. Это технология, инструмент. Причём инструмент, у которого нет нейтральной позиции: любая среда кем-то спроектирована, и отсутствие проекта тоже проектное решение, просто непризнанное.
Париж Османа был спроектирован и для красоты и для картечи одновременно. Сингапурские жилые дома спроектированы для межэтнического мира и для тотального контроля состава населения одновременно. Австрийский формуляр донорства спроектирован для спасения жизней, но и непредвиденно подорвал мотивацию тех, кто готов был спасать их осознанно.
У всех этих историй есть одно сходство. Тот, кто проектирует среду, определяет коридор возможного. Часто, формально, не запрещает, а делает одни двери заметными, а другие – сливающимися со стеной. И чем профессиональнее архитектор, тем меньше жильцы задумываются о том, что план этажа мог быть другим.
Единственное, что делает эту конструкцию безопаснее, – прозрачность чертежа. Вопрос не «кто проектирует». Формально это всегда будет государственная структура, бизнес, НКО; других официальных заказчиков у зданий такого масштаба не бывает. Вопрос «для кого проектирует», «кто конечный бенифициар» и «видны ли чертежи тем, кто живёт внутри». Потому что здание, план которого засекречен от жильцов, рано или поздно начинает работать не на тех, кто в нём живёт, а на тех, кто его обслуживает.
А здание, построенное ради людей и открытое для их взгляда, работает долгосрочно в интересах страны.
Осман, к слову, закончил плохо. Его отправили в отставку, когда расходы на перестройку Парижа перестали поддаваться объяснению. Город остался. Архитектор оказался расходным материалом собственного проекта. Впрочем, это тоже типичный системный эффект. И, пожалуй, вполне справедливый.
Если статья нашла отклик, подписываетесь на мой ТГ-канал 🤝