— Всё. Собирай вещи.
Надя произнесла это тихо, но так, что Сашка сразу замер в дверях. Ещё не успел снять куртку, ключи в руке, запах вечеринки за километр — смесь чужих духов, еды и чего-то сладкого.
— Ты серьёзно? — он сделал шаг в коридор, ища глазами её лицо.
— Серьёзнее некуда.
Надя стояла на кухне. Не смотрела на него. Вытирала уже сухую тарелку — медленно, как будто на ней был написан какой-то важный текст.
— Надь, уже час ночи. Давай утром...
— Утром у меня работа. И у тебя тоже. Так что сейчас.
Сашка повесил куртку. Прошёл на кухню, сел на табуретку. Посмотрел на неё — она не подняла взгляда.
— Что случилось-то?
— Ничего не случилось. — Она поставила тарелку в шкаф. Взяла следующую. — Просто я посмотрела на тебя сегодня и поняла кое-что.
— Что поняла?
— Что ты счастливый человек, Саша. — Голос ровный, без дрожи. — Тебе хорошо везде. У Димки, у Пашки, у кого там ещё. Везде тебе хорошо. А дома ты бываешь между «везде».
Он потёр лоб.
— Я был на дне рождения у друга, это раз в год...
— Сегодня раз в год. В прошлую пятницу тоже раз в год. В позапрошлую субботу — тоже.
— Так это разные люди!
— Саш. — Она наконец обернулась. — Я не про людей. Я про тебя.
Он не нашёлся сразу. Открыл рот, закрыл. Налил себе воды из-под крана, выпил залпом.
— Ты что, ревнуешь к Димке?
— К кому?
— Ну, к компании. К тому, что я туда езжу.
Надя засмеялась. Коротко, без радости.
— Я, значит, ревную к мужикам за сорок, которые пьют пиво и обсуждают футбол. Это ты сейчас сказал.
— Ну я не знаю, что ты имеешь в виду тогда!
Она вынула из ящика листок. Положила на стол перед ним. Сашка уставился — список. Столбик дат, напротив каждой два-три слова.
— Что это?
— Февраль, шестое — у Пашки. Восемнадцатое — корпоратив. Двадцать восьмое — снова у Пашки, день рождения тёщи. — Она не смотрела в листок, наизусть. — Март, третье — хоккей с Лёхой. Одиннадцатое — рыбалка. Семнадцатое — снова корпоратив, уже весенний...
— Надь, стоп...
— Двадцать пятое — баня с Серёгой. Апрель...
— Хватит!
Она сложила листок. Убрала в карман передника — аккуратно, как документ.
— Я не запрещала ни разу. Ты заметил?
Сашка молчал.
— Ни разу не сказала: не езди, останься, мне плохо. — Надя развязала передник, повесила на крючок. — Потому что это твоя жизнь, и я не тюремщик. Но и я — не стенка. Не та штука, к которой ты возвращаешься переночевать.
— Ты — моя жена.
— Вот именно.
Она вышла из кухни. Прошла в спальню — он слышал, как щёлкнул выключатель, как скрипнул шкаф.
Сашка сидел на табуретке, смотрел на кран. Капала вода — медленно, одна капля в несколько секунд. Он не шевелился.
Потом встал. Зашёл в спальню.
— Надь.
Она стояла у шкафа, перебирала что-то на полке. Обернулась.
— Ты это серьёзно — про вещи?
— Я сказала то, что сказала.
— Ну хорошо. — Он прислонился к косяку. — Объясни тогда. По-человечески. Без списков.
Она помолчала секунду.
— Помнишь, в марте ты был на рыбалке? В выходные?
— Ну.
— Я тогда три дня провалялась с температурой. Одна. Ты звонил два раза — узнать, есть ли хлеб дома, потому что собирался вернуться и хотел не заезжать в магазин.
Сашка открыл рот.
— Я не знал, что у тебя температура...
— Я тебе написала в субботу утром.
— Я, наверное, не увидел...
— Ты ответил смайликом.
Тишина навалилась плотно. За окном прошла машина, мазнула светом по потолку и уехала.
Сашка долго смотрел на жену. Потом сел на край кровати — туда, где всегда садился, с правой стороны. Матрас просел привычно.
— Я помню тот день, — сказал он наконец.
— Да?
— Был клёв хороший. Серёга ещё щуку вытащил, здоровую...
— Саша.
— Что.
— Ты слышишь себя?
Он замолчал. Потёр ладонью колено — туда-обратно, как будто стирал что-то невидимое.
Надя закрыла шкаф. Села напротив, на стул у трюмо. Зеркало за её спиной отражало их обоих — она прямая, он ссутулившийся.
— Я не хочу скандала, — сказала она. — Никогда не хотела. Поэтому и молчала.
— Вот именно — молчала! Откуда мне знать, если ты молчишь?
— Я писала.
— Ну, написала бы нормально! Позвонила бы, сказала: Саша, мне плохо, приедь!
Она посмотрела на него долго. Слишком долго.
— Ты правда сейчас это говоришь? Что это я виновата, потому что недостаточно громко попросила?
— Я не говорил, что ты виновата!
— Именно это ты и сказал.
Он встал. Прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно, больше негде.
— Надь, я не враг тебе. Я просто... я не замечал.
— Вот в этом и дело.
Слово упало тихо, без злобы. Именно поэтому — особенно больно.
Он остановился у окна. Двор внизу пустой, фонарь мигает третью неделю — всё собирался вызвать электрика, да руки не доходили.
— И что теперь? — спросил он в стекло.
— Не знаю, — ответила Надя. — Впервые за восемь лет — не знаю.
Утро началось без будильника. Надя встала в шесть, как всегда. Сашка слышал — не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал, как она на кухне ставит чайник, как открывает холодильник, как чашка стукает о блюдце.
Раньше он бы повернулся на другой бок и уснул.
Сегодня встал.
Зашёл на кухню — она сидела с телефоном, читала что-то. Подняла взгляд.
— Ты чего?
— Не спится.
Он сел напротив. Она убрала телефон — не демонстративно, просто убрала.
— Кофе будешь?
— Буду.
Пока она доставала вторую чашку, он смотрел на её спину. Халат старый, с вытертыми манжетами. Восемь лет этот халат. Он вдруг поймал себя на том, что не знает, когда она его купила.
— Надь, а халат этот откуда?
Она обернулась с удивлением.
— Что?
— Халат. Давно он у тебя?
— Лет шесть, наверное. Мама подарила на день рождения.
— На какой?
— На тридцать второй. — Она поставила перед ним чашку. — Ты зачем спрашиваешь?
— Просто.
Она села. Они пили кофе молча. За окном начинался серый апрельский рассвет — без торжества, без обещаний.
— Сегодня суббота, — сказал он.
— Да.
— У Лёхи сегодня шашлыки. Звал.
Надя ничего не ответила. Взяла чашку двумя руками, как будто грелась.
— Я не поеду, — сказал Сашка.
— Я не просила.
— Я знаю. Просто говорю.
Она посмотрела на него — внимательно, с той оценивающей серьёзностью, которая у неё появилась ещё в молодости и никуда не делась.
— Ты думаешь, это что-то изменит? Один пропущенный шашлык?
— Нет, — честно сказал он. — Не думаю.
— Тогда зачем?
— Затем, что надо с чего-то начинать.
Она поставила чашку. Встала, подошла к окну — тому самому, где он ночью стоял. Фонарь внизу всё так же мигал.
— Саш, я не хочу, чтобы ты сидел дома из чувства вины. Это хуже, чем если бы ты уехал.
— А чего ты хочешь?
Долгая пауза.
— Хочу, чтобы ты иногда думал обо мне. Не когда я заболею. Не когда скандал. Просто так. В обычный день.
— Я думаю.
— Когда последний раз ты спросил, как у меня дела? Не "как дела" в дверях, а по-настоящему — сел, спросил, выслушал?
Он открыл рот. Закрыл.
За окном проехал мусоровоз. Громко, неуместно.
— Вот, — сказала Надя.
Она не торжествовала. Это было хуже торжества.
— Я на работу, — сказала она. — Поешь, там котлеты в холодильнике.
Уже в коридоре, надевая сапоги, добавила — негромко, не оборачиваясь:
— И фонарь этот вызови наконец. Третью неделю мигает.
Дверь закрылась тихо.
Сашка сидел с остывшим кофе и думал, что она даже уходить умеет так, что не поспоришь.
Электрика он вызвал в десять утра. Котлеты разогрел, съел стоя над раковиной. Потом долго сидел за столом с телефоном — Лёхе написал, что не приедет, тот ответил тремя вопросительными знаками, Сашка не стал объяснять.
Надя вернулась в четыре. Не одна.
Сашка услышал голоса ещё на лестнице — её и чужой, женский. Дверь открылась, и вместе с Надей вошла Тамара Викентьевна — её мать. Семьдесят лет, прямая как указка, с хозяйственной сумкой и выражением лица человека, который всё уже решил.
— О, дома, — сказала она, глядя на Сашку без особой радости. — А я думала, опять где-то гуляешь.
— Мама, — сказала Надя.
— Что мама. Я правду говорю.
Она прошла на кухню, поставила сумку, начала выкладывать на стол — творог, яйца, пучок укропа. Хозяйничать на чужой кухне Тамара Викентьевна умела с закрытыми глазами.
— Садитесь, сырники сделаю. — И тут же, не меняя тона: — Надька мне позвонила сегодня. Всё рассказала.
Сашка посмотрел на жену. Та смотрела в сторону.
— Что рассказала?
— Что вы тут воду мутите. — Тамара Викентьевна разбила яйцо в миску. — Значит, слушай меня, Александр. Я твою маму уважаю, она женщина хорошая. Но воспитала она тебя однобоко.
— Мама, я просила тебя...
— Помолчи, Надя. — Она мешала творог без суеты. — Мой покойный муж, царство ему небесное, тоже любил к друзьям. Каждую пятницу как штык. Я молчала двадцать лет. Знаешь, что в итоге?
— Что? — спросил Сашка.
— Ничего. Вот именно что ничего. Ни ссор, ни скандалов, ни разговоров нормальных. Просто два человека в одной квартире. Он умер, и я три дня не могла понять — горе мне или нет. — Она поставила миску на стол. — Вот это страшно, Саша. Не когда ругаются. Когда уже всё равно.
В кухне стало тихо. Только укроп пах остро, по-весеннему.
— Надька ещё не всё равно, — сказала Тамара Викентьевна, глядя на зятя прямо. — Поэтому и список писала. Поэтому и говорит. Когда всё равно — молчат.
Сашка повернулся к жене.
Надя стояла у окна — к ним спиной. За стеклом фонарь горел ровно: электрик приходил в полдень, починил за двадцать минут, взял восемьсот рублей.
— Надь.
Она не обернулась.
— Надя, посмотри на меня.
Медленно повернулась. Глаза сухие, но что-то в них такое — как будто последняя дверь, и она ещё не решила, закрывать или нет.
— Я восемь лет был рядом, — сказал он. — Физически. Прописан здесь, сплю здесь, ем здесь.
— Да.
— И этого мне казалось достаточно. — Он не спрашивал — констатировал, и от этого было хуже. — Я думал: ну а что ещё надо? Не пью, не гуляю, деньги приношу.
— Саш...
— Дай скажу. — Он встал из-за стола. — Я сегодня весь день сидел один. Первый раз за... не знаю сколько. И понял, что не знаю, что ты любишь читать сейчас. Не знаю, чем ты занималась в марте, когда болела, — что смотрела, о чём думала. Не знаю, есть ли у тебя что-то, о чём ты хочешь поговорить, но не говоришь, потому что я всё равно не слушаю.
Надя молчала.
— Я не знаю тебя, — сказал Сашка. — Свою жену. Восемь лет — и не знаю.
Тамара Викентьевна тихо перекладывала сырники на сковородку. Делала вид, что не слышит — но слышала каждое слово, это было очевидно.
— И что ты хочешь с этим сделать? — спросила Надя.
— Исправить.
— Это не кран починить.
— Я знаю.
— И не фонарь.
— Знаю, Надь.
Она долго смотрела на него. Потом спросила — тихо, почти себе:
— А не поздно?
Он не ответил сразу. Потому что честный ответ требовал секунды.
— Не знаю. Но если ты выгонишь меня сейчас — я хотя бы буду знать, что спросил.
Тамара Викентьевна перевернула сырник. Масло зашипело.
— Садитесь есть, — сказала она. — Стынет.
Сырники ели молча. Тамара Викентьевна накладывала сметану, двигала тарелки, гремела вилками — заполняла тишину бытом, как умела.
Потом засобиралась.
— Мне к Зинаиде надо, обещала зайти. — Она надевала пальто в коридоре, и голос оттуда доносился приглушённо. — Надька, позвони завтра.
— Позвоню, мам.
— И ты позвони, — это уже Сашке, строго. — Давно не звонил.
— Позвоню, Тамара Викентьевна.
Она ушла. Дверь закрылась, и квартира сразу стала другой — тише, теснее.
Надя убирала тарелки. Сашка встал, взял у неё стопку — молча, просто взял и понёс к раковине. Она не возразила.
Мыли вместе. Он мыл, она вытирала. Как-то само получилось — без слов, без договорённостей.
— Она про папу раньше не рассказывала, — сказала Надя. — Про три дня.
— Я не знал.
— Я тоже не знала.
Он передал ей чашку.
— Надь. Тот список, который ты писала.
— Ну.
— Ты давно его начала?
Она помолчала.
— В январе.
Январь. Три месяца назад. Он вспомнил январь — Новый год у Серёги, потом лыжи с Лёхой, потом ещё что-то.
— Ты три месяца молчала и писала в список.
— Я не знала, что с ним делать.
— А вчера решила.
— Вчера ты вернулся в час ночи и спросил, есть ли в холодильнике пиво.
Он поставил последнюю тарелку. Взял полотенце, вытер руки.
— Пива нет, — сказал он.
— Знаю.
— Зато котлеты были.
Надя фыркнула. Неожиданно для себя — коротко, почти смешок. Прикрыла рот рукой, как будто это было неуместно.
Сашка посмотрел на неё — и впервые за сутки что-то отпустило.
— Можно я останусь? — спросил он.
— Ты прописан.
— Это не ответ.
Она сложила полотенце. Повесила на крючок — аккуратно, по-своему.
— Оставайся, — сказала наконец. — Но Саша. Если через месяц всё вернётся на круги своя — я не буду кричать и составлять списки. Просто уйду. Тихо. Ты понял?
— Понял.
— Хорошо.
Она вышла из кухни. Он остался у раковины, смотрел в окно — фонарь во дворе горел ровно, без мигания. Горел и горел. Просто делал своё дело.
Сашка достал телефон. Нашёл её номер — не в недавних вызовах, пришлось листать. Набрал.
В соседней комнате заиграла мелодия.
Надя появилась в дверях с телефоном в руке — удивлённая, с вопросом на лице.
— Алло, — сказал он. — Как ты сегодня?
Она смотрела на него секунду. Потом медленно прислонилась к косяку.
— Нормально, — ответила она в трубку. — Устала немного.
— Расскажи.