Осенний лес дышал прохладой и тайной. Султан Ахмед, облачённый в тёмно-синий кафтан, расшитый тонкими золотыми нитями, шёл по узкой тропе в окружении верных людей. С правой стороны шагал его давний друг и советник Ибрагим — человек проницательный, чьи мысли всегда оставались за семью печатями. Слева и чуть позади держались два молодых шехзаде, племянники султана Махмуд и Осман: их взгляды были почтительны.
Внезапно на пути, словно возникнув из туманной дымки между чинарами, показалась сгорбленная фигура. Старый дервиш в лохмотьях, с длинной седой бородой, спутанной колючками, стоял неподвижно. Его посох, казалось, врастал в землю.
Ибрагим первым шагнул вперёд, обменялся с нищим коротким, почти незаметным взглядом и что-то беззвучно вложил в мозолистую ладонь. Дервиш чуть кивнул.
Когда султан Ахмед поравнялся со старцем, тот внезапно заговорил — голосом, похожим на скрежет камней:
— Падишах, повелитель двух морей и двух континентов, берегись. Твоя собственная юная кровь, которую ты греешь у своего очага, может обернуться для тебя острее ятагана. Близкое не всегда означает верное.
Султан замер, нахмурив брови. Ибрагим сделал вид, что тоже озадачен. Шехзаде переглянулись, стиснув рукояти кинжалов под поясами.
Не проронив больше ни слова, старый дервиш медленно снял с себя войлочную шапку — символ принадлежности к суфийскому братству — и с глухим стуком бросил её на пожухлую листву. Затем развернулся и заковылял прочь, скрываясь в чаще, как будто его и не было.
Ахмед стоял на тропе, провожая его взглядом. Ветер шевелил полы его кафтана. Слова дервиша колючим туманом застряли в сознании: «юная кровь... навредить...» Он оглянулся на племянников, но их лица были бесстрастны. Лишь Ибрагим тихо произнёс:
— Мудрецы говорят загадками, повелитель. Но пыль с их обуви — чище золота.
Ахмед не ответил. Он смотрел в чащу, где исчез старик, и впервые за долгое время почувствовал, как под ногами уходит земля.
Покои Михришах хатун, второй фаворитки падишаха, утопали в мягком свете десятков свечей, отражавшихся в перламутровых инкрустациях шкатулок и столиков из чёрного дерева. Женская половина дворца жила своей неспешной, но напряжённой жизнью, где каждое слово весило больше, чем монета.
Дверь распахнулась и в покои вошла Хатидже султан. Хатидже султан, дочь Валиде Эметуллах султан, старшая принцесса династии, вошла в сопровождении двух служанок. На ней было длинное платье из лиловой парчи, волосы собраны в тяжёлый узел, унизанный жемчугом. Михришах, только что расчёсывавшая свои каштановые локоны, вскочила и прижала руки к груди в глубоком поклоне.
— Не бойся, — голос Хатидже звучал мягко, но в нём слышалась сталь дворцовых интриг. — Присаживайся.
Фаворитка опустилась на шёлковую подушку, сердце её колотилось где-то у горла. Хатидже медленно обошла комнату, провела пальцем по краю медного подноса, словно проверяя чистоту, затем остановилась напротив.
— Бану султан когда-то считала себя умнее всех, — сказала принцесса, глядя прямо в глаза Михришах. — Она плела сети днём и ночью, шептала повелителю на ухо ласковые яды, строила заговоры. И что с ней стало? Её детей отобрали, скоро она Иншаллах отправится в Старый дворец.
Михришах опустила ресницы.
— Ты красива, — продолжала Хатидже султан, взяв девушку за подбородок и заставив поднять глаза. — Этого мало. Бану тоже красива. Ты должна быть умнее. И хитрее.
Хатидже султан наклонилась к самому уху Михришах хатун, и голос её стал совсем тихим, почти шёпотом:
— Не показывай зубы прежде времени. Пусть другие кусают друг друга. Ты жди. Слушай. Запоминай. В нужный час нанеси удар ласковой рукой, чтобы он даже не понял, откуда пришла беда. Стань не грозой при дворе, а тёплым дождём — и тогда ты станешь главной женщиной падишаха.
Хатидже султан выпрямилась, одёрнула рукав и бросила на прощание:
— Бану проиграла, потому что была громкой. А тихая вода, Михришах, смывает целые крепости. Помни это.
Она вышла так же внезапно, как и появилась. В комнате остался лишь тонкий аромат ладана, жасмина — и привкус страшного, сладкого совета, поселившегося в сердце фаворитки. Михришах хатун долго сидела неподвижно, глядя на свечу, а затем тихо, едва слышно улыбнулась. Она всё поняла.
Ворота Топкапы встречали гостей прохладой векового камня и блеском янычарских алебард. Султанзаде Вакыф, сын Хатидже султан и внук Валиде Эметуллах султан въехал во Второй двор на белом арабском скакуне, чья сбруя была украшена серебряными полумесяцами. На нём — строгий синий кафтан, перехваченный кожаным поясом, на боку — лёгкая сабля с рукоятью из слоновой кости. Лицо его было спокойно, но в глубине глаз читалась решимость и та скрытая гордость, что приличествует крови Османов, ещё не познавшей тяжести большого поста. Он не забыл как султан Ахмед казнил его отца и не забудет.
Диван собрался на рассвете. Султан Ахмед восседал на троне из красного дерева, инкрустированного перламутром. По правую руку от него — Нуман паша, великий визирь, человек с тяжёлым подбородком и холодным взглядом. С левой — Ибрагим бей и шехзаде Махмуд.
— Султанзаде Вакыф, — голос падишаха прозвучал глухо, но отчётливо, — подойди.
Молодой человек опустился на одно колено, коснувшись рукой сердца и мраморного пола.
— Мой отец покойный султан Мехмед Хан, говорил, что море — истинный путь могущества. — Султан Ахмед поднялся и собственноручно возложил на плечи Вакыфа отороченную соболем фермею — алый плащ флотоводца. — Отныне ты — капудан-паша империи. Командующий всеми султанскими галеонами, галерами и фустами. Черное море, Мраморное, проливы — под твоей рукой.
Великий визирь чуть повёл бровью, но промолчал. Назначение было неожиданным — слишком молодым казался Вакыф для управления флотом.
Когда целование края фермеи завершилось, султан Ахмед повернулся к Нуману паше. Голос его изменился — приказ больше не носил оттенок семейной милости, это был голос воина и повелителя.
— Нуман паша. — Ахмед ударил ладонью по подлокотнику трона. — Собирай армию. Войско должны быть в Эдирне через тридцать дней. Янычары — получить двойной рацион и удвоенное жалованье авансом. Провиант, пушки, верблюды, палатки — всё проверить лично. Мы выступаем к границам. Довольно с нас дворцовых интриг и шепота за спиной. Пришло время говорить языком пушек и сабель.
Великий визирь поклонился низко.
— Слушаю и повинуюсь, повелитель.
Он вышел быстрым шагом, уже на ходу отдавая распоряжения письмоводителям. В Диване остались султан и новый капудан-паша. Ахмед положил руку на плечо племяннику:
— Твой флот будет моим крылом, Вакыф. А я — твоим мечом. Да поможет нам Аллах на этом пути.
Над башнями Топкапы разорвалась в синем небе стая голубей — добрая примета, как прошептал старый арсенал-баши. Двор гудел новостью: «Война близко. И близко море».
Вечер опускался на Топкапы густой синевой, смешанной с ладаном из дворцовой мечети. В покоях падишаха горели лишь три свечи в высоких подсвечниках из полированной меди, отбрасывая на стены танцующие тени. Султан Ахмед возлежал на шёлковых подушках, перебирая чётки из зелёного жада. Перед ним на низком столике остывал шербет, к которому он так и не притронулся.
Ибрагим, самый доверенный человек, стоял возле падишаха. Он говорил негромко, но каждое его слово было подобно капле яда, падающей в бочку с мёдом.
— Мой султан, — начал Ибрагим, перебирая бахрому на рукаве халата. — Сегодня, когда мы проезжали через ворота Одрин, я слышал, как кричат янычары.
Ахмед не поднял глаз. Чётки мерно скользили сквозь пальцы.
— Они кричали: «Да здравствует падишах», — продолжил Ибрагим. — Но после... после, когда Ваши племянники, шехзаде Махмуд и Осман, показались у входа в шатёр, голоса стали громче. — Он сделал паузу, облизнул сухие губы. — «Вот наша надежда», — услышал я. И ещё: «Молодые львы породистого корня».
Султан замер. Едва заметная складка пролегла между его бровями.
— Ты преувеличиваешь, Ибрагим, — неуверенно бросил Ахмед, но голос его дрогнул.
— Клянусь этой бусиной из Мекки, — прижал руку к сердцу Ибрагим. — Янычары любят их. Не стоит их везде с собой брать, да и ....
Ахмед резко поднял глаза. Ибрагим не отвёл взгляда — в этом и заключалось его искусство.
— Я не хочу сеять сомнения в Вашем сердце, мой господин, — мягко продолжил он. — Я лишь забочусь о древе династии. Когда ты берёшь племянников на охоту, на пятничный намаз, на смотр войск — народ видит их. Народ сравнивает. А сравнение, мой султан, рождает опасные мысли.
Он помолчал, дожидаясь, пока тишина начнёт давить.
— Пусть сидят в гареме. Пусть ждут своего часа в клетке из шёлка. Но не нужно показывать их армии. Не нужно давать янычарам лишний повод вспоминать, что есть ещё мужчины султанской крови, кроме тебя.
Ахмед отложил чётки. Взял недопитый шербет, но снова поставил, не сделав глотка.
— Ты хочешь, чтобы я запёр своих племянников в кафесе? — спросил он глухо.
— Я хочу, чтобы ты спал спокойно, — поправил Ибрагим, склоняя голову. — А они чтобы не обольщались славой, которая принадлежит только одному человеку — тебе. И твоим будущим сыновьям.
За окном прокричала ночная птица. Султан долго смотрел в потолок, где тени от свечей сплетались в причудливый узор, похожий на разомкнутые цепи. Ибрагим знал: зерно упало в благодатную почву. Оставалось лишь ждать, когда оно прорастёт.
— Убирайся, — гневно сказал Ахмед. — И чтоб я больше ничего подобного от тебя по поводу шехзаде не слышал. Пошел прочь, Ибрагим.
Ибрагим поцеловал край султанского халата и на цыпочках вышел из покоев. В коридоре он позволил себе лёгкую улыбку. Дворцовая охота только начиналась.
Близился час вечернего намаза. Покои Валиде султан были погружены в полумрак, лишь несколько свечей мерцали у зеркала из дамасской стали да курились благовония в серебряной жаровне. Старая повелительница сидела на парчовой софе, перебирая янтарные чётки, когда дверь с грохотом распахнулась, не дождавшись доклада евнухов.
На пороге стояла Бану султан. Её платье из тёмно-вишнёвого бархата было измято, вуаль сбилась на плечо, а глаза горели таким огнём, какой бывает у раненой волчицы, потерявшей своё потомство.
— Валиде султан, — голос её звучал резко, почти как у чужих женщин, которым нечего терять. — Я пришла за своими детьми. Верни их. Сейчас же.
Три главные служанки, стоявшие у стен, замерли как изваяния. Они никогда не слышали, чтобы кто-то говорил с матерью падишаха в таком тоне.
Валиде Эметуллах султан не подняла глаз. Чётки продолжали скользить меж её пальцев — медленно, размеренно, с ледяным спокойствием.
— Ты постучалась в мои покои, Бану? — спросила она, не повышая голоса. — Ты попросила разрешения войти? Ты поцеловала край моего платья?
— Мои дети! — выкрикнула Бану, сделав шаг вперёд. Грудь её тяжело вздымалась. — Ты забрала их у меня. Я не позволю! Я буду кричать на весь дворец! Я пожаловалась повелителю!
И она действительно крикнула — громко, отчаянно, как кричат женщины на базарной площади, когда у них отнимают последнее.
Но Эметуллах султан наконец подняла взгляд. В этих глазах не было гнева — в них была холодная, тысячелетняя жестокость династии, которая пережила не один бунт и не одну казнь.
— Ты, — сказала Эметуллах султан тихо, но так, что звук этот, казалось, заполнил всю комнату, давя на уши, как тяжесть подводной толщи, — посмела поднять голос на меня. В моих покоях. При свидетелях. На меня, на саму Валиде Эметуллах султан!
Бану султан на мгновение запнулась. Но отступать было некуда.
— Верни мне детей, — прошептала она, но вызова в голосе уже не было.
Валиде Эметуллах султан щёлкнула пальцами. Из-за ширмы, словно тени из-за стены, бесшумно выступили двое чернокожих евнухов в алых кафтанах — личная стража, как хорошо обученные псы.
— Эту мерзавку, — Валиде Эметуллах султан кивнула в сторону Бану, возвращаясь к своим чёткам, — уведите её в самый нижний подвал дворца. Туда, где не слышен азан. Где не горит свеча. Заприте, не давайте еды и воды.
— Вы не посмеете! Я — мать шехзаде сулеймана и главная женщина султана Ахмеда! — вскрикнула Бану султан, когда тяжёлые руки схватили её за плечи.
— Ты была матерью шехзаде, — поправила Валиде, впервые за всю беседу позволив себе улыбку — тонкую, как лезвие кинжала. — Теперь ты — тень. И скоро все забудут, даже как тебя звали. Я тебя предупреждала, но ты видимо не поняла. Уведите.
Бану султан забилась в руках стражников. Её бархатное платье разорвалось у ворота. С пояса сорвалась бирюзовая брошь и покатилась по мраморному полу, звеня, как последняя надежда. Крики её становились всё глуше и глуше по мере того, как её волокли по длинной галерее к потайной лестнице.
Валиде Эметуллах султан закрыла глаза. Чётки замерли в её руке.
— Глупая женщина, — прошептала она в пустоту. — Сердцу не понять того, что понимает трон. Пора с ней попрощаться.
Свечи догорали. Брошь так и осталась лежать на полу — никто не осмелился поднять её без приказа. А далеко внизу, в сырой темнице дворца, где даже крысы боялись плодиться, лязгнул тяжёлый замок, похоронив ещё одну мечту.
Ночь стояла плотная, безлунная. В покоях Эметуллах султан, догорали две свечи, оплавляя подсвечники восковыми слезами. Сама повелительница сидела на краю софы, обхватив колени тонкими пальцами, унизанными кольцами с бирюзой. В её глазах не было ни сомнений, ни страха — лишь холодное, матовое спокойствие, какое бывает у статуй, которым нечего терять.
Напротив стоял Локман-ага, главный новый белый евнух, хранитель женских покоев. Но сегодня впервые его руки дрожали.
— Локман-ага, — голос Эметуллах султан был тих, как шорох песка в песочных часах, — довольно нам этой комедии. Бану султан — мертва для этого мира. Осталось лишь догнать тело душой.
Евнух сглотнул. Адамово яблоко прыгнуло вверх, будто пыталось застрять в горле.
— Моя госпожа... — начал он и замолчал. Подбирал слова, но каждое казалось тяжелее свинцовой гири. — Она — мать шехзаде. Если раскроется...
— Не раскроется, — перебила Эметуллах султан, вставая и приближаясь к нему вплотную. От её духов пахло жасмином и смертью. — Ты сделаешь это чисто. Подмешаешь яд в её шербет. К утру Бану не проснётся. Мои преданные лекари скажут: сердце. Гарем вздохнёт и забудет.
Локман-ага опустил голову. Пот выступил на лбу, хотя в покоях было прохладно. Он вспомнил, как Бану султан смеялась, когда маленький шехзаде уронил в фонтан свою туфельку.
— Моя госпожа, — выдавил он, — я недавно начал служить Вам и Династии.. Я никогда...
— Никогда что? — Эметуллах султан прищурилась. — Никогда не убивал? Все когда то бывает впервые. Тебя привел мой верный раб Джафер ага, ты должен мне подчиняться или я тебя выгоню из дворца.
-Бану султан мать маленького шехзаде и Фатьмы султан. Детей нельзя лишать матери.
Эметуллах султан на мгновение замерла, затем отступила на шаг. Взяла со столика бархатный мешочек, звенящий золотом, и бросила его к ногам евнуха.
— Десять тысяч. Твои, когда дело будет сделано. И ещё двадцать — после похорон. Или, — она наклонила голову, — ты отказываешь мне? Я брошу тебя самого в Босфор тогда.
Локман-ага упал на колени. Мешочек с деньгами лежал перед ним, поблёскивая в полумраке, словно змея, свернувшаяся кольцом.
— Я не знаю, что мне делать, моя госпожа, — прошептал он, глядя в пол. Голос его сорвался, почти детский хрип. — Моя душа делится надвое. Если я послушаюсь — Аллах отвернётся от меня. Если не послушаюсь — вы отвернётесь.
Эметуллах султан молчала долгую минуту. Затем подошла, нагнулась и взяла его за подбородок, заставив поднять лицо.
— Локман, — сказала она мягко, почти ласково, — у тех, кто служит дворцу, нет души. Есть только приказы и тень на стене. Или ты исполнишь — и будешь жить в золоте и почёте. Или ты откажешься, и завтра утром тебя найдут в твоей комнате с перерезанным горлом. Как ты смеешь перечить мне, Локман.
Она отпустила его, повернулась спиной и отошла к окну, выходящему на Золотой Рог. Локман-ага остался стоять на коленях, глядя на мешочек с золотом, а перед глазами его стояли два лица: холодная маска Эметуллах и живое, смеющееся лицо Бану султан, играющей с сыном в саду.
Он не знал, что ему делать. И не знал, есть ли на свете такой яд, который отравит совесть так же быстро, как отравит шербет.
Эметуллах султан развернувшись к нему лицом, гневно сдвинула брови:
- Прочь, пошел вон. И кого привел мне Джафер, труса. Выйди вон, Локман.
Локман поспешно выбежал из ее покоев.