Глава 3 / Начало
К своему дачному участку я доплёлся, когда уже начало темнеть. Ног я не чувствовал. В лёгкой ветровке и кроссовках продрог так, что зуб на зуб не попадал. Доставая ключ из тайника, который знают все окрестные воришки, я твёрдо решил: завтра же пойду домой и упаду жене в ноги. Никогда первым не просил прощения, но на старости лет сделаю это. Без неё я — никто, и звать меня никак. Простит. Всё-таки сорок лет вместе. Почему завтра? Потому что сегодня я не в состоянии сделать и полшага.
Открыв дверь, я ввалился в дачный домик, плюхнулся на старенький диван, отдышался. Затем, собрав волю в кулак, полез в шкаф доставать старые зимние вещи. Натянул их на себя. В нижнем ящике нашлись даже валенки — Ленке когда-то на работе выдали, положено по должности. Валенки были огромными, да и чёрт с ними, не ходить же мне в них. А ноги так быстрее согреются. Укрылся старым одеялом и только начал согреваться, как с улицы постучали в окно. Послышалось?
— Сосед! — донеслось сквозь одинарные рамы. — Я видел, как ты пришёл.
Сосед? Я удивился. Меня кто-то узнал? Неужели Ленка с кем-то не договорилась? Голос незнакомый. Да и что соседям здесь делать? На даче сейчас работы нет, и рядом с нами никто круглый год не живёт.
— Серёга! — опять донеслось с улицы.
Кое-как встав (натянутая одежда совсем не способствовала быстрому вставанию, да и в валенках по размеру надо приловчиться ходить, а эти были на четыре номера больше), я умудрился дойти до двери и открыть её, всматриваясь в темноту.
— О! Сосед! Не уснул! — раздалось от калитки, и по мне скользнул лучик фонарика. — На чай пригласи.
Моего приглашения гость дожидаться не стал: открыл калитку и шагнул навстречу. Как-то так получилось, что он задвинул меня в домик, чуть толкнул и усадил на диван. Пристроил свой фонарик на шкаф, осмотрел комнатку, хмыкнул.
— Мы ещё с зимы ничего здесь не делали, — почему-то мне стало стыдно за пыль и паутину.
— Так я ничего. Понимаю, — ответил мужчина, а я всё силился его вспомнить. Он мне кого-то напоминал… Только вот кого?
— Мы знакомы? — наконец не выдержал я.
— Нет. — Мужчина перестал осматривать дачу и принялся разглядывать меня. — Замёрз?
— Да. Легко одет, — не стал отрицать я. — Учтите: при мне ни денег, ни карточки. И здесь, как видите, брать нечего.
— Ой, да бросьте. Я не поэтому делу. Сергей Николаевич. — протянул он мне руку. Я так и не понял: то ли он своё имя назвал, то ли моё уточнил. — Ваше имя я знаю. — улыбнулся он. — Полный тёзка. У нас это часто.
— У нас — это у кого? — не стал дожидаться объяснений я.
— Надо всё по порядку. И не здесь. — улыбнулся он так, что спорить мне расхотелось. Хоть во мне и сто килограммов, но возраст уже за шестьдесят. С относительно молодым и хорошо накачанным мужчиной спорить не возьмусь: иногда спор может закончиться одним ударом, и этот удар прилетит не от меня, а мне. — Идти недалеко. И да: у меня в домике тепло.
Я нехотя стянул зимнюю куртку, оставшись в стареньком свитере — Ленка мне его сама вязала. Мне стыдно было в нём ходить: вязка крупная, несуразная. Хотя девки и кричали, что свитер модный. Так он и перекочевал на дачу. Здесь я его почти не носил, а сегодня вот пригодился. Мне даже показалось, что свитер всё ещё пахнет Ленкой. Я вылез из тёплых валенок, с трудом влез в холодные кроссовки и поплёлся за Сергеем Николаевичем в ночь.
Шли мы недолго — через два дома. Я пытался вспомнить, кто купил эту дачу. В прошлом году её выставили на продажу. Когда я видел Петровича (хозяина этой дачи) в последний раз, он сказал, что дачу так и не продали, хоть цену и скинули. «Никому нынче дачи не нужны», — сокрушался Петрович. Интересно, он сам сейчас здесь? Не замечал за ним любви к шуткам.
Между тем Сергей Николаевич уверенно открыл дверь петровичевской дачки и, не оборачиваясь (проверяя, иду я за ним или нет), вошёл в домик. Дачу с Петровичем мы строили почти одновременно, в начале двухтысячных. Домики у нас были похожи друг на друга как две капли воды — по одному проекту. И я точно знал, как стоит мебель у Петровича. А ещё я знал, что между шкафом и диваном нет никакой двери. Её там быть не могло. И выходить ей некуда — там забор соседского участка. Однако из-под этой самой двери струился мягкий свет. И свет этот был не от лампочки, а словно там, за дверью, стояли вечные сумерки. Я не ошибся. Сергей Николаевич открыл дверь и пригласил меня… выйти. Да-да. Выйти на улицу.
Совершенно обалдев, я вышел в вечер. В тёплый южный вечер. На улице чем-то приятно пахло, дул лёгкий ветерок, а вездесущие комары весело зажужжали над ухом.
— М-мы где? — кое-как выдавил я.
— Здесь, — пожал плечами Сергей Николаевич, и это простое движение привело меня в бешенство.
— Какого чёрта?! Что за шутки? Я пошёл домой! — закричал я, резко развернулся и уткнулся в забор. Обыкновенный забор из штакетника. Совершенно растерявшись, я посмотрел на мужчину.
— Не надо истерить, Сергей Николаевич. Вы взрослый человек. Давайте поговорим. — Он протянул руку указывая на уютный домик напротив: — Зайдёмте. Федора накормит нас ужином, и я всё расскажу.
Мы молча зашли. В комнатке было тепло и уютно. Над столом висела люстра в виде керосиновой лампы с абажуром. Свет — какой-то тёплый, успокаивающий. Стол к ужину уже накрыли.
И тут я забыл про всё на свете. На столе стояли солёные грузди — крепенькие, с тугими шляпками, щедро политые душистым подсолнечным маслом, от которого они янтарно поблёскивали в мягком свете. Рядом — запечённая в печи картошка, рассыпчатая, в мундире, которая так и просилась в рот, обламываясь горячими ломтиками с хрустящей корочкой. Квашеная капуста, упругая, с клюквой, хрустела на зубок. А ещё — сало, нарезанное тонкими, почти прозрачными ломтиками, которые таяли на языке, и ломоть чёрного хлеба с пупырчатой коркой. Деликатес… я когда-то думал, что деликатес — это что-то редкое, дорогое, из ресторана. А нет. Деликатес — это то, что нельзя было есть долгие годы. То, о чём мечтаешь по ночам. Вот эти грибы. Их солёный, лесной, чуть пряный вкус, похрустывающий на зубах, — вот он настоящий деликатес. Счастье, которое помещается на вилке.
— Мне этого ничего нельзя. Только картошку… — сглатывая слюну, пробормотал я.
— Сергей Николаевич, поверьте, теперь вам можно всё, — чуть ли не силой усаживая меня за стол, проговорил хозяин.
— Я умер? Так выглядит смерть?
— Нет. — засмеялся мужчина. — Вы теперь будете жить долго. Вас не будут мучить болезни.
— Значит, умер, — вздохнул я. — И как Ленуха там без меня теперь? Теплицу на даче не успел сделать… Зятья её потом не отремонтируют. Продаст дачу, наверное. Интересно, когда моё жирное тельце обнаружат? Я ведь не сказал, куда ушёл… Ой! — забеспокоился я. — Никто же не знает, что я здесь.
— Где «здесь»? — опять улыбнулся мужчина, накладывая мне в тарелку деликатесы. — Вы, Сергей Николаевич, кушайте и слушайте внимательно. Вы уже заметили, наверное, что никто вас не узнаёт? И документы испортились? — Я насторожился, перестав жевать. — Кушайте, кушайте. В вашей башне сейчас пусто, а почтальон придёт только утром. Раньше обеда вам завтра покушать не удастся. Так вот. Так сложилось, что вы теперь таможенник.
— Кто?!
— Таможенник. С обязанностями разберётесь позже. Я вас сейчас в башню провожу, а там обживайтесь. Федора, — окликнул он женщину, которая так и не проронила ни слова, крутясь у стола, — термос с чаем и перекусить с собой собери.
— Башня?
— Ну, так называют таможню все. — Сергей Николаевич усмехнулся. — Таможенники — в основном мужчины. А у них, понимаете ли, детство… Пяти-шестиэтажные башни выдумывают. Вот и повелось. А может, ещё от рыцарей: они к башням привычные были. А вы что придумаете, то и будет.
Федора принесла пакетик с красным китайским термосом и аккуратный свёрток из бумаги.
— Не переживайте, — вдруг тихо, не поднимая глаз, заговорила она (я понял: она встала так, чтобы Сергей Николаевич не видел её лица). — Главное — вы своих помните. А остальное — в ваших руках.
Сергей Николаевич открыл дверь (я почему-то был уверен, что входили мы не в эту), и за дверью оказалась улица. Яркое закатное солнце низко висело над горизонтом. Я глянул на часы — уже давно должна быть ночь. Сергей Николаевич проследил за моим взглядом и посоветовал:
— На время не смотрите. Во всех мирах оно разное.
— Во всех — чего?
— Вы — таможенник. Между мирами. Сколько их будет — неизвестно. Всё зависит от вашей силы. Да-да, именно от силы, — усмехнулся он, глядя на меня. — Привыкнете, познакомитесь с такими же. Всё узнаете. Главное, помните: от башни можете уйти на четырнадцать километров. Не дальше. Уйдёте дальше — функция пропадёт, а вместе с ней и вы, превратившись опять в человека.
— И меня сразу вспомнят? — ухватился я.
— Нет. Вы просто умрёте. Ходят байки, что был один такой таможенник, который оставил функцию и стал человеком. Мол, его родственники вспомнили. Но это исключение, подтверждающее правило.
— Я что, с рулеткой буду ходить?
Я рассердился — и тут же понял, что буду чувствовать границу. Вот сейчас во мне проснулось ощущение: мой дом близко. Километра два — и я на месте.
Мы шагали по пыльной полевой дороге. С одной стороны — золотистое поле спелой пшеницы, хотя на дворе весна. Я решил пока ничему не удивляться. Но что-то внутри подсказало: здесь конец августа, уборка идёт полным ходом. С другой стороны — редкий берёзовый лесок, в ветвях радостно голосила какая-то птаха.
«Иволга», — мгновенно определил я. Я в жизни не знал, как она поёт, но вот — иволга, и всё тут.
— Знания придут сами, — снова прочитал мои мысли Сергей Николаевич. — Вы будете знать всё. Во всех мирах. Это функция таможенника. Вы — функционал.
— С чего это вдруг?
— Не вдруг. Ваше место было занято, а теперь освободилось.
Он замолчал, а я уже знал: существуют функционалы-парикмахеры, функционалы-врачи, функционалы-дизайнеры. И все они очень знамениты. Это их функция. А моя — таможенника.
— Ну вот, прошу. — Он открыл калитку под аркой из плетистых роз и глицинии. — Ваша башня. Хотя нет… Домик. — Он улыбнулся. — Хозяин — барин. Ах да. — Он полез во внутренний карман, достал паспорт, протянул мне. — Вот. В любом мире это ваш документ. Имя и фамилия ваши. И вот, — он протянул стопку денег, — рубли наши, российские. Не фальшивые. Подъёмные. В магазин сходите. А для остальных миров заработаете сами.
Он протянул руку.
— Прощайте. Утром ждите почтальона.