Нам со школы внушали одну очень красивую сказку. Иван Бунин всегда считался великим певцом чистой и трагичной любви. В юности мы зачитывались его рассказами и мечтали о таких же глубоких чувствах. Я на прошлой неделе открыла мемуары русской эмиграции и просто обалдела. Хрупкая любовная лирика разбилась о такую суровую бытовуху, что мой внутренний прокурор немедленно потребовал слова. Мужчина просто удобно устроился за счёт женских слёз. А мы десятилетиями называли это сложной судьбой творца.
***
А началось всё с того, что на виллу Бельведер в городке Грасс к пятидесятишестилетнему классику и его жене приехала молодая гостья. Это двадцатишестилетняя Галина Кузнецова. Бунин официально объявил её своей литературной ученицей. И эта очаровательная ученица осталась жить с ними под одной крышей на долгие утомительные годы.
Меня бесит сама формулировка про литературное наставничество. Большой классик притащил молодую любовницу прямо в дом к стареющей преданной супруге. Вера Муромцева к тому моменту прожила с ним душа в душу много лет. Она вынесла на своих плечах все ужасы побега от революции и полностью обустроила его эмигрантский быт. А теперь ей предлагалось мило улыбаться за утренним кофе и делать вид, что статус семьи совсем не изменился.
Русский Париж тогда гудел и захлёбывался от сплетен. Знакомые переставали здороваться на улицах, недоумевая от такой неприкрытой наглости. Бунину было совершенно плевать на репутацию законной жены. Он устроил повседневную жизнь прямо под свои личные удобства. Старая верная подруга держит надёжный тыл. Договаривается с кредиторами, сносит любые капризы — и не задаёт лишних вопросов. Молодая муза даёт свежие эмоции и тешит увядающее мужское эго.
Здесь скрывается очень тонкий механизм подавления. Стареющий мэтр панически боялся уходящего времени. Он вцепился в молодую девушку мёртвой хваткой, высасывая из неё жизненные силы для своих новых текстов. А чтобы не выглядеть в глазах общества пошлым стариком, придумал эту красивую ширму с ученичеством. И самое страшное здесь то, с какой покорностью обе женщины согласились играть по его жестоким правилам.
Кстати, не по теме, но я как-то полезла проверять реакцию самой Веры в её опубликованных дневниках. Там нет ни одного открытого бунта или грандиозного скандала. Там прячется тихий, леденящий душу ужас женщины, которая изо дня в день уговаривает себя смириться с неизбежным. Она пишет о какой-то высшей духовной миссии, долге перед чужим талантом и даже пытается искусственно убедить себя в сестринской любви к этой чужой девочке.
«Я приняла Галину Николаевну как родную, потому что иначе пришлось бы уйти, а уйти я не могла: без меня он бы погиб».
— Вера Муромцева-Бунина, из дневниковых записей грасского периода
Финальный счёт он выкатил себе сам, но посмотрите внимательно, что вытворяет этот гений манипуляции. Он не просто завёл интрижку на стороне. Он заставил законную половину обслуживать эту больную иллюзию нормальной семьи. Вера стирала и готовила. Гостей принимала с ледяным достоинством — как будто ничего не случилось. А её муж в это время вдохновлялся молодой поэтессой в соседней комнате и требовал абсолютной тишины для работы.
Галина тоже попала в классическую ловушку. Начинающая писательница угодила под влияние признанного мэтра. Он обменял литературное покровительство на её молодость — и обе стороны сделали вид, что сделки не было. Девушку оторвали от мужа, от привычного круга общения и полностью подчинили воле стареющего тирана. Бунин читал её дневники. Контролировал каждый шаг. Любые попытки независимости критиковал жестоко и без права на ответ.
Пик этого цинизма случился в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Бунину торжественно присуждают Нобелевскую премию по литературе. И он везёт в Стокгольм на официальную церемонию их обеих. Жена и любовница покорно позируют газетным фотографам рядом с мировым триумфатором. Что-то во мне тут нервно считает до трёх: человек выставил свой личный гарем на обозрение всей Европы и заставил двух женщин глотать это унижение публично.
В том же Стокгольме он сделал шаг, который не вяжется с образом бескорыстного творца. Премия принесла огромные деньги по меркам тех лет. Около семисот пятнадцати тысяч французских франков. Казалось бы, теперь можно купить отдельное жильё и обеспечить жене достойную спокойную старость. Ничего подобного не произошло. Бунин раздал часть денег случайным просителям, остальное спустил на широкие бессмысленные жесты. Вера терпела бесконечное эмоциональное насилие. А заодно расплачивалась за финансовую безответственность своего литературного божества.
Глаз дёргается, когда я читаю современные оправдания маститых биографов. Нам десятилетиями продают легенду о творческой необходимости. Якобы настоящим поэтам жизненно нужны новые музы для вдохновения, иначе мир не получил бы блистательного цикла «Тёмные аллеи». Звучит до боли знакомая песня про сложную и мятущуюся натуру большого художника, которому позволено чуть больше, чем простым смертным людям.
Кто-то мне сейчас в комментариях напишет, что Вера Николаевна сама добровольно выбрала этот тяжёлый крест. И приплетут ещё исторические особенности эпохи и богемные нравы.
Я на этом месте обычно закрываю книгу и иду заваривать очень крепкий чай. Никакая богемная эпоха не оправдывает жестокого эгоизма. Вера зависела от мужа финансово и морально в чужой стране. Ей просто некуда было пойти, а статус жены нобелевского лауреата хоть как-то защищал от полной нищеты в эмигрантской среде. Иван Алексеевич это прекрасно понимал и пользовался своей властью над ней на все сто процентов.
***
Финал этой истории вышел очень злой насмешкой судьбы. Галина под конец сбежала из этой душной золотой клетки, совершенно не выдержав роли вечной бессловесной тени при великом старце. Она ушла не к другому блестящему писателю, а к женщине. Бунин был просто раздавлен и смертельно оскорблён до глубины души. Никакой великой любви там к тому моменту уже не было. Он бесился от потери удобной и красивой собственности, которая посмела проявить волю.
И угадайте, кто сутками сидел у его постели и утешал брошенного гения? Все та же безотказная Вера. Женщина, чью жизнь он годами превращал в кошмар ради пары новых сборников рассказов. Она гладила его по руке и снова прятала свою боль глубоко внутрь.
Талант никогда не даёт права вытирать ноги о преданных и любящих людей. Классик купил себе вторую литературную молодость за счёт разрушенной психики двух полностью зависимых от него женщин. Мы привыкли всё прощать гениям. Но если разобрать эту историю по косточкам, останется только неприятная правда о власти и себялюбии без берегов.
Я сняла розовые очки и больше не могу искренне восхищаться его возвышенными строками. Под ними прячется холодный расчёт человека, который по-настоящему любил только свой собственный покой.
А вы бы смогли терпеть такое унижение ради гениальности мужа? Или гнать таких классиков метлой?
Завтра здесь же, на канале, мы продолжим считать цену гениальности.