Сын пришел вчера вечером. Не один. С Леной и тем самым решительным выражением лица, которое обычно предвещает либо просьбу дать денег в долг, либо начало конца света в отдельно взятой хрущевке.
– Мам, мы тут решили... – начал Антон, пряча глаза за стаканом воды. – В общем, ковер. Тот, который ты нам на свадьбу подарила. Мы его завтра на дачу отвезем. Или на помойку. Лена сказала, что это пылесборник и источник токсичного ворса.
Я замерла с половником в руке. Пылесборник? Этот бельгийский красавец, за которым я гонялась три месяца и за который отдала две свои зарплаты? Там ворс такой, что в нем можно спрятать небольшое домашнее животное и найти его только при переезде.
– Токсичного? – переспросила я. Внутри начал медленно закипать чайник праведного гнева. – Антон, этот ковер сделан из шерсти новозеландских овец. Они там в Новой Зеландии счастливее, чем мы с тобой вместе взятые. Какая токсичность?
Лена поправила свой идеально гладкий пучок. Из него за три часа не выбилось ни одного волоска. Она мягко улыбнулась.
– Ирина Сергеевна, понимаете, в современном интерьере важен воздух. Минимализм. Чистые поверхности. А шерсть – это аллергены. Мы с Антоном переходим на новый уровень осознанности.
Антон кивнул. Мой сын, который еще два года назад мог спать на куче грязного белья и считать это дизайнерским решением, теперь кивал при слове «осознанность».
Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной сидел мужчина в идеально белой футболке без единого пятнышка. Мой Антон всегда был ходячей катастрофой. Если в радиусе километра был соус, он неизбежно оказывался у него на груди. А теперь – стерильность.
Я думала, что знаю своего ребенка вдоль и поперек. Я знала, что он ненавидит пенку на молоке, обожает жареную картошку с корочкой и всегда теряет второй носок. Но я совершенно не знала женщину, которая за полгода превратила его из нормального парня в адепта секты пустых столов.
Через неделю я поехала к ним в гости. С гуманитарной помощью в виде кастрюли котлет. В моей картине мира мужчина без котлет – это грустное и опасное зрелище.
Квартира встретила меня запахом хвои и лимона. Так пахнет в операционных или в очень дорогих отелях, где запрещено даже громко дышать.
– Ой, а где всё? – вырвалось у меня, когда я зашла в гостиную.
Исчез не только ковер. Исчезли вазочки, фотографии в рамках, даже кактус, который я дарила Антону на новоселье. Столы сияли пустотой. На диване лежала одна подушка под углом в сорок пять градусов.
– Это расхламление, мама, – гордо сказал Антон, выходя из кухни.
В руках он держал стакан с чем-то подозрительно зеленым.
– Что это? – я с опаской заглянула в стакан.
– Смузи из сельдерея и спирулины. Хочешь?
Я представила, как пью этот жидкий пенопласт. Рука сама потянулась поправить обручальное кольцо. Это мой личный жест стресса.
– Нет, спасибо. Я тут котлеток принесла. Домашних. С чесночком.
В этот момент в комнату вошла Лена. Она посмотрела на кастрюлю так, будто я принесла в их стерильный рай пакет с радиоактивными отходами.
– Котлеты? – ее бровь изящно изогнулась. – Ирина Сергеевна, мы же говорили. Мы сейчас на детокс-программе. Никакого жареного мяса. Только растительный белок и сложные углеводы.
– Леночка, но это же из телятины. Сами выбирали у знакомого мясника. Антон, ты же любишь мои котлеты. Помнишь, как ты по пять штук за раз съедал?
Антон посмотрел на жену. Потер мочку уха. Явный признак того, что ему очень хочется котлету, но страшно.
– Мам, ну... Лена права. Тяжелая пища забирает ресурс. А нам нужна энергия для осознанных практик.
Я поставила кастрюлю на стол. На тот самый идеально пустой стол. Лена тут же достала кухонные весы.
– Давайте проверим, – сказала она ледяным тоном. – Если там больше десяти граммов жира на порцию, Антону нельзя.
Она достала одну котлету, положила ее на весы и начала что-то сканировать в телефоне. В воздухе повисла тишина. Было слышно, как скрипит механизм весов под весом моей гордости и любви.
– Глютен, – вынесла вердикт Лена. – Вы же добавляли батон в фарш?
– Конечно, – растерялась я. – Для мягкости.
– Это яд, – отрезала невестка. – Антон, ты же не хочешь, чтобы у тебя завтра снова был туман в голове?
Сын вздохнул и отодвинул кастрюлю.
– Прости, мам. Нам правда нельзя. Мы теперь едим только то, что дает энергию, а не забирает ее.
Я сидела на их воздушном диване и чувствовала себя лишней деталью в этом минималистичном пазле. Мой сын, мой понятный, любящий поесть и поспать ребенок, стал частью какого-то странного эксперимента.
Я вдруг поняла. Я его совсем не знаю. Точнее, я знала ту версию Антона, которую создала сама. А теперь появилась другая версия. С обновленным программным обеспечением от Лены.
– А ковер... – тихо сказала я. – Его правда выбросили?
– Почему выбросили? – Антон улыбнулся. – Мы его продали на Авито. Представляешь, за те же деньги, что ты покупала! Купили на них увлажнитель воздуха с функцией ионизации. Теперь дышим как в лесу.
Я вышла от них с кастрюлей котлет и странным чувством. С одной стороны, хотелось плакать. С другой – смеяться.
По дороге домой я зашла в магазин и купила самый большой, самый калорийный торт «Наполеон». Пришла домой, расстелила в гостиной свой старый ковер. Хорошо, что я не подарила им антикварный. Села прямо на ворс и начала есть торт ложкой.
Я поняла одну важную вещь. Мой сын вырос. Он стал прекрасным человеком. Вежливым, чистым и очень осознанным. Он даже научился защищать эстетику пространства и права своей жены на отсутствие пыли.
Жаль только, что инструкцию по эксплуатации моего сына он отдал другой женщине. А она ее переписала под себя.
Ну что ж. Завтра позвоню подруге. У нее сын тоже недавно женился. Говорят, они теперь вместе ходят на курсы горлового пения и едят только пророщенную пшеницу.
Надо будет угостить ее моими токсичными котлетами. Нам, неосознанным матерям, нужно держаться вместе.