Введение
Февраль 1972 года, японский город Саппоро превратился в белоснежную арену для лучших зимних спортсменов планеты. Церемония открытия Олимпиады обещала быть красивой, но для советского знаменосца Вячеслава Веденина она стала моментом истины. Едва он ступил на стадион, ему четко дали понять, что по протоколу нужно будет склонить алое знамя перед японским императором Хирохито. Для тридцатилетнего парня, чей отец сгинул в войне с союзниками Японии, сама эта мысль показалась дикой. За несколько секунд до выхода, под гул трибун, Веденину пришлось выбирать между дипломатическим политесом и собственной совестью, и он сделал этот выбор, даже не раздумывая.
«В детстве мы ели лебеду и жгли немецкие учебники»
Чтобы понять, почему лыжник так остро отреагировал на требование поклониться, достаточно на минуту заглянуть в его суровое прошлое. Вячеслав родился 1 октября 1941 года в Тульской области, когда фронт стоял буквально под боком. Он никогда не видел отца — тот погиб в 1942-м, даже не зная, что жена беременна, успев прислать с фронта лишь фотографию с короткой просьбой: «Поцелуй дочку». Мать осталась одна с младенцем на руках посреди голода и разрухи, и Слава с пеленок узнал, что такое настоящая нужда. Позже в интервью «Спорт-Экспрессу» он без прикрас вспоминал, как в деревне не могли найти даже крапиву, потому что съели вообще всё, и как у него от истощения развился страшный рахит. Это ощущение несправедливости и боли от потери родного человека навсегда отпечаталось в его характере, сделав мальчика жестким, упрямым и совершенно бесстрашным перед любыми авторитетами.
Пока его ровесники гоняли мяч, маленький Слава впрягался во взрослую работу: ходил в ночное, пас коров, а когда стал чуть старше, мать подарила ему теленка, и парнишка отвечал за скотину головой. Школа находилась за семь километров от дома, и добираться туда зимой можно было только одним способом — на лыжах. Сначала это была тяжелая необходимость, а потом превратилось в настоящую страсть: он наматывал километры по ледяному насту в любой мороз, сам того не замечая, как закаляет тело и дух. Но была у этого закаленного парня одна черта, которая ярче всего говорит о его чувстве справедливости — он дико ненавидел немецкий язык. Ему казалось немыслимым учить язык тех, кто убил отца, и свой детский протест он выражал яростно и прямо, без оглядки на последствия. «Мы учительнице немецкого темную устраивали. Сзади ребята подкрадутся — мешок ей на голову. А ноги крапивой иссекут, — честно признавался он. — Она-то ни в чем не виновата. Но раз немецкий язык — значит, немка».
Именно эта детская, но в то же время глубокая обида на войну и сформировала главный стержень Веденина. Он не умел прогибаться и терпеть унижение, даже если это требовалось по дипломатическому этикету. Уже став взрослым спортсменом, он по-прежнему смотрел на мир глазами того голодного мальчишки, который привык всего добиваться через боль и труд. Именно поэтому, когда за пару лет до Олимпиады в Саппоро ему пришлось пропустить сезон из-за тяжелой болезни, многие поставили на нем крест, но он вернулся. Вернулся и выгрыз себе место в сборной, чтобы доказать, что сын погибшего солдата чего-то стоит, и что флаг его Родины не будет опущен перед кем бы то ни было, кто ассоциируется с той страшной войной.
«Слава, не смей!» — хоккейный приказ и непреклонный стяг
Итак, 3 февраля 1972 года. Церемония открытия Игр. Гул стадиона, парадная форма, огромное алое полотнище в руках. Веденин уже стоял в проходе, готовясь вывести делегацию, когда к нему подскочил инструктор из ЦК и начал вдалбливать протокол: нужно подойти к императорской ложе и наклонить древко, таков регламент. Вячеслав слушал этот инструктаж, и внутри у него нарастала глухая злоба: он прекрасно знал, что Хирохито — это не просто пожилой монарх, а тот самый правитель, при котором в 1945 году воевали с Советским Союзом. Стоять и гадать, как поступить, времени не было, и тут на выручку пришли свои — советские хоккеисты. Они стояли рядом, огромные, в своей грозной амуниции, и, быстро смекнув, в чем дело, буквально припечатали лыжника суровым мужским приказом, перекрывшим шум трибун. «Слава, ты перед кем наше знамя будешь преклонять?! — рыкнули они. — Поднял на вытянутых руках и строевым шагом! Понял?!» Этот окрик, прозвучавший от боевых товарищей, мгновенно расставил всё по своим местам и отбросил последние сомнения.
Когда советская колонна поравнялась с ложей, где сидел Хирохито в окружении своей свиты, все остальные знаменосцы мира дисциплинированно наклонили свои стяги. И только один человек на всем огромном стадионе поступил иначе. Вячеслав Веденин вытянул руки в струнку, задрал подбородок и чеканным шагом прошел мимо императора, так и не опустив алое полотнище ни на сантиметр. На трибунах сперва возникла недоуменная тишина, а потом пронесся взволнованный гул: никто не ожидал такой дерзости на отлаженной японской церемонии. Вену находился в шаге от международного скандала и прекрасно это осознавал, но позвоночник, казалось, сам отказался гнуться. Позже, когда делегация покинула стадион, советские спортивные чиновники накинулись на лыжника с угрозами, обещая дома страшные кары за идеологическую диверсию. «Что ты натворил?! Дома ответишь!» — шипели они, предвкушая, как будут снимать с него стружку за попранный этикет.
Но самое интересное началось уже через пару часов, когда в японских газетах вышли экстренные выпуски. Одна из местных газет вышла с тревожным и звонким заголовком: «Советский Союз бросил вызов всем!» — журналисты расценили поступок знаменосца как глубокий политический акт. Казалось, что сейчас последует нота протеста, взыскание от Международного олимпийского комитета, но МОК просто закрыл на это глаза, сделав вид, что всё идет по плану. А сам император Хирохито, который в первый момент был уязвлен, в итоге оказался мудрее советских бюрократов. Когда до него дошли вести о том, что этот дерзкий русский парень творит на лыжне в последующие дни, отношение монарха кардинально изменилось, и он в итоге отправил Веденину личный подарок — традиционную деревянную маску в знак признания его мужества. Но до этого момента спортсмену еще предстояло пройти огонь и воду.
Заговоренный снег и золотой финиш: как «дахусим» стало пророчеством
Уже на следующее утро после скандала Веденин вышел на старт гонки на 30 километров с одной-единственной мыслью: доказать, что имеет право на свою дерзость. С самого начала всё пошло наперекосяк: погода в Саппоро резко испортилась, с неба повалил тяжелый, липкий снег, который мгновенно забивал насечку на лыжах. Тренеры суетились, колдовали со смазкой, но серебристые лыжи отказывались скользить, превращая гонку в мучение. За минуту до старта Веденин, чертыхаясь, перемазывал лыжи кустарной смесью прямо на снегу, когда к нему подскочил японский репортер с микрофоном. На ломаном русском он спросил, как советский спортсмен собирается побеждать в такой кромешной каше под ногами. Не поднимая головы и продолжая остервенело тереть мазь, Веденин в сердцах бросил журналисту всего одно крепкое русское словосочетание, которое тот, не расслышав, запомнил как «дахусим». Скандал с флагом был еще у всех на устах, напряжение зашкаливало, и эта непонятная фраза стала для окружающих чем-то вроде шаманского заклинания.
То, что случилось потом, иначе как спортивным чудом не назовешь. На первой отсечке в 10 километров Веденин проигрывал лидерам почти полминуты и шел лишь седьмым, буквально утопая в снежной каше. Но именно в тот момент, когда, казалось, медаль уплывает, включилась его звериная выносливость и тактическая злость. К двадцатому километру он не просто догнал ушедших вперед норвежцев, а обошел их, выйдя на первое место с преимуществом в 11 секунд. Он работал на пределе, не обращая внимания на забитые снегом глаза и горящие легкие, и финишировал гордым одиночкой, привезя ближайшему преследователю почти минуту отставания. Это была первая в истории советского спорта золотая олимпийская медаль в личной мужской гонке, и добыл её парень, над чьей головой еще вчера висела угроза наказания. Пораженные японские журналисты тут же вспомнили таинственное слово, и наутро газеты запестрели мистическими заголовками вроде «Русский лыжник сказал волшебное «дахусим» и выиграл Олимпиаду», даже не догадываясь об истинном, сугубо пролетарском значении этого выражения.
Но главный подвиг ждал Веденина в последний день Игр, когда решалась судьба эстафеты 4 по 10 километров. Сборная СССР к четвертому этапу проигрывала мощной норвежской команде целую минуту и одну секунду — в лыжных гонках пропасть почти смертельная. Тренерский штаб во главе с Владимиром Кузиным и Венедиктом Каменским, потеряв всякую надежду, свернул рации и ушел греться в домик, посчитав, что бороться за золото бессмысленно. Но Веденин, принимая эстафету от товарища, даже не подумал сдаваться; он рванул по трассе с такой яростью, будто за ним гналась вся его голодная юность. На одном из кругов он применил старый боевой трюк: показал, что выдыхается, чуть ослабил ход, а когда норвежец Йохс Харвикен поверил в свою победу, Веденин совершил фантастический спурт и вырвал у него победу на последних метрах дистанции.
Придя в себя уже за финишной чертой, он почти ничего не помнил. «Как я финишировал — почти не помню. Черту пересек, и всё — темнота, — рассказывал он позже. — Следующее воспоминание — как мне уже после финиша зубы пытаются разжать». Ему, обессиленному, просто разжали челюсти, потому что в агонии борьбы он стиснул их так, что не мог вымолвить ни слова. А когда к нему вернулся дар речи, первым делом, еще не понимая, выиграл он или нет, Веденин задал вопрос, который звенит в истории советского спорта: «Ну как, мы выиграли?». Выиграли. И именно после этих двух золотых финишей император Хирохито, забыв о мнимом оскорблении, прислал в советскую делегацию ту самую деревянную маску, молчаливо признав: этот русский парень с несгибаемой спиной заслужил пройти по его стадиону так, как велела ему совесть.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
