Он улыбался, уверенный, что результат теста перечеркнёт наши права. Три года мы жили в состоянии осады, зная, что в любой момент нам могут предъявить «козырь», от которого не отбиться. В назначенный день мы пришли в нотариальную контору, ожидая услышать приговор. Но когда секретарь вышла с папкой, я заметила, как побледнел его адвокат. То, что зачитал нотариус, заставило нас замереть от неожиданности, а его – впервые в жизни потерять дар речи.
Пролог: Идеальная семья, которой не было
Многие завидовали нашей семье. Со стороны это выглядело как классическая история успеха: большой дом в элитном районе, дорогие машины, ежегодные поездки на курорты и чопорные семейные ужины, на которых подавали фуа-гра и говорили о фондовых рынках.
Меня зовут Елена, мне 34 года, и я – внучка Николая Сергеевича Воронцова. Для тех, кто не знает этой фамилии, скажу: дед был человеком-легендой в своем регионе. Он начинал с нуля в 90-е, прошел через рейдерские захваты, тюрьмы (по ложным обвинениям, как он всегда говорил), и в итоге построил сеть агропромышленных предприятий. К моменту выхода на пенсию его состояние оценивалось в несколько сотен миллионов долларов.
У него было двое детей: моя мать, Ольга, и младший сын, Дмитрий – мой дядя. Мать ушла, когда мне было двенадцать. Страшный диагноз – поджелудочная железа. Болезнь прогрессировала стремительно, за три месяца мама угасла. Помню, как дед стоял у окна прощального зала и плакал. Он не любил показывать слабость, но тогда я видела, как рушится скала.
После ухода матери дядя Дмитрий стал для деда главной опорой. И главной манипуляцией.
Дмитрий Николаевич Воронцов, мой дядя, был тем, кого в народе называют «хваткий». Красивый, обаятельный, с идеальным почерком и ледяными глазами, которые теплели только в присутствии отца. Он работал в бизнесе деда с двадцати лет и к сорока пяти дорос до позиции исполнительного директора.
Я же была для семьи чем-то вроде декоративного элемента. Училась на искусствоведа, писала диссертацию, вышла замуж за скромного архитектора. Мы не жили в роскоши, как дядя с тетей. Наша квартира в спальном районе, моя зарплата в музее и его проекты для загородных домов – это была жизнь «середнячков». Дедушка часто дарил мне деньги на ремонт или «на платье», но всегда делал это с оговоркой: «Только не говори Дмитрию, он не любит, когда я тебе помогаю».
Я долго не понимала этой фразы. Зачем моему дяде, миллионеру, переживать из-за каких-то десяти тысяч на новый диван? Я считала это мелочной ревностью. Но, как оказалось, это была стратегия. Дмитрий боялся не того, что я получу деньги. Он боялся, что я получаю внимание.
Глава 1: Завещание, которое разделило жизнь на «до» и «после»
Все изменилось в один серый ноябрьский день, когда дедушка попал в реанимацию с инсультом. Ему было семьдесят восемь, он был бодр и энергичен, но организм дал сбой.
Три недели в больнице, три недели надежд и отчаяния. Дмитрий организовал лучших врачей, капельницы, палату VIP. Он суетился, раздавал указания, платил медсестрам. В глазах окружающих он был образцовым сыном, который спасает отца. Я же, как внучка, просто сидела в коридоре, держала деда за руку, когда его вывозили на процедуры, и читала ему вслух газеты.
Дед вышел из больницы, но здоровье уже было не то. Он стал задумчивым, рассеянным, часто смотрел в одну точку. И примерно через месяц после выписки он вызвал нас всех в свой кабинет.
Кабинет деда был его святая святых. Темное дерево, запах табака и кожи, старый сейф, встроенный в стену. Помню, как Дмитрий вошел туда с видом хозяина, плюхнулся в кресло, которое всегда стояло справа от стола. Я села напротив. Мой муж Артем остался ждать в машине – он никогда не лез в дела Воронцовых, и я была ему за это благодарна. А вот тетя Света, жена дяди, была не из таких: она всегда приходила туда, куда приходил Дмитрий, и сейчас нервно поправляла волосы, сидя у двери.
Дед долго молчал. Он смотрел на нас, переводил взгляд с Дмитрия на меня. В его глазах стояла какая-то тяжелая усталость.
– Решил привести дела в порядок, – наконец сказал он хрипло. – Вчера был у нотариуса. Оставил завещание.
Дмитрий напрягся, но тут же расслабился, откинувшись на спинку кресла. Он был уверен. Он всегда был уверен. За годы работы он окружил отца нужными людьми, нужными мнениями, нужной заботой. А я? Я была «Леночка-художница», которая не разбирается в акциях, не знает директоров и никогда не была в совете директоров.
– Все движимое и недвижимое имущество, а также контрольные пакеты акций предприятий... – дед замолчал, раскашлялся.
– Пап, не томи, – улыбнулся Дмитрий. – Мы ж не чужие.
– Я делю всё пополам, – выдохнул дед. – Пятьдесят процентов Дмитрию. Пятьдесят процентов – Елене.
Повисла тишина. Я услышала, как за спиной всхлипнула тетя Света. Дмитрий не шевелился. Он смотрел на отца, и его лицо превратилось в каменную маску.
– Ты в своём уме? – спросил он тихо, но с такой интонацией, что мне стало страшно. – Она ребенок. Она не знает, что такое управлять. Ты хочешь отдать пол-империи девчонке, которая рисует акварельки? Ты понимаешь, что это будет крах? Директора взбунтуются. Акционеры выйдут из игры.
– Она моя внучка, – твердо сказал дед. – Кровь. У неё нет отца, нет матери. Она Воронцова.
– А я твой сын! – Дмитрий вскочил. – Я тридцать лет пахал на тебя! Я вытаскивал бизнес из долгов, я договаривался с бандитами, я... – он задохнулся от злости. – Ты не имеешь права! Это моё!
– Дима, – голос деда дрогнул. – Не при мне.
Дмитрий выбежал из кабинета, хлопнув дверью так, что задребезжали картины на стенах.
Я осталась сидеть, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Пятьдесят процентов? Я? Я никогда не мечтала об этом. Мне было страшно. Страшно смотреть в глаза дяде, страшно осознавать, что теперь между нами не просто родственная холодность, а пропасть.
Я подошла к деду, обняла его. Он пах лекарствами и старостью.
– Не бойся, Лена, – шепнул он. – Ты сильнее, чем думаешь. А он... он научился только брать.
Глава 2: Осада
Следующие полгода были адом. Дмитрий не просто обиделся – он объявил мне войну.
Сначала это были мелкие пакости. Меня перестали пускать в дом деда. Охранник на въезде, который знал меня с детства, вдруг стал вежливо, но непреклонно говорить: «Дмитрий Николаевич просил не пускать посетителей без предварительной записи». Я звонила деду – его телефон «вдруг» оказался отключен. Я приходила к дому пешком через лесопарк, но меня перехватывала охрана.
Потом начался этап информационной атаки. В семье, среди дальних родственников, поползли слухи. Якобы я хотела упечь деда в дом престарелых. Сплетни были настолько грязными и нелепыми, что я даже не сразу поняла, откуда ветер дует. Пока одна из двоюродных тетушек не сжалилась и не переслала мне скриншот переписки. Переписывалась тетя Света. Она убеждала всех, что я «охотница за наследством» и что после смерти деда я «вышвырну их на улицу».
Я попыталась поговорить с дядей. Встретила его у офиса. Он вышел в дорогом костюме, с телефоном в руке, посмотрел на меня так, будто я была бездомной собакой.
– Лена, не усложняй себе жизнь, – сказал он ледяным тоном. – Папа болен. То, что он написал, не имеет юридической силы, если докажут, что он был невменяем. Ты понимаешь, да? Тебе предложат хорошие отступные. Соглашайся, пока я добрый.
– Я не собираюсь отказываться от наследства, дядя Дима. Это воля дедушки.
– Воля? – он усмехнулся. – Хорошо. Тогда мы сыграем по-взрослому.
И он сыграл.
Дед нас покинул через восемь месяцев после составления завещания. Сердце остановилось во сне. Сиделка рассказала мне потом, что перед своим уходом он часто спрашивал обо мне, куда я пропала. Она говорила, что я звоню, но трубку ему не давали. Я рыдала на прощании с ним в стороне от основной группы. Дмитрий произносил пафосную речь, изображая скорбящего сына. Ко мне никто не подошел.
Я думала, что худшее позади. Я ошибалась.
Через неделю после этих событий я получила заказное письмо от адвокатской конторы. В конверте лежало исковое заявление. Дмитрий оспаривал завещание.
В иске было написано, что мой дед, Николай Сергеевич Воронцов, на момент подписания завещания находился в состоянии, не позволявшем ему отдавать отчет своим действиям. В качестве доказательств прилагались медицинские выписки (……….., сосудистая деменция), показания сиделок (купленных, конечно) и, главное, ходатайство о проведении психолого-психиатрической экспертизы.
Но это было только начало.
Глава 3: Трехлетнее противостояние
Юристы, которых нанял Дмитрий, были акулами. Они тянули время, заваливали суд документами, меняли подсудность, подключали «нужных» экспертов.
Я потратила все свои сбережения на адвоката. Мой муж, Артем, держался молодцом, но я видела, как он по ночам считает в уме наши долги. Мы продали машину, потом мои украшения. Я брала микрозаймы, чтобы оплатить очередное заседание.
Первые два года были изматывающей тягомотиной. Суд назначил экспертизу. Эксперты из государственного учреждения дали заключение, что дед был «дезориентирован, но мог понимать значение своих действий». Это была вилка. Дмитрий настаивал на повторной экспертизе, уже в частном центре. Мы понимали, что в частном центре, который он оплатит, заключение будет иным.
Но тут произошло неожиданное. Судья, пожилая женщина с усталыми глазами, которая вела наше дело, видимо, почувствовала неладное. Она назначила третью, комиссионную экспертизу в федеральном центре судебных экспертиз в Москве. Это была победа, но победа, которая растянулась еще на год.
Все это время Дмитрий не давал мне покоя. Он подал иск о выселении меня из квартиры, которую дед когда-то подарил мне (доказывая, что дарение было мнимой сделкой). Он инициировал проверки в музее, где я работала, – налоговая, пожарная, трудовые инспекции ходили туда косяком. Директор музея, женщина нервная, намекнула, что мне лучше уйти по собственному.
Я потеряла работу. Я потеряла сон. Я начала седеть в тридцать два года.
Но была одна странность, которая не давала мне покоя. Все эти три года, несмотря на давление, несмотря на то, что юристы Дмитрия буквально заваливали суд документами, они ни разу не потребовали ДНК-тест.
Для оспаривания завещания, если речь идет о наследниках первой очереди (а сын – это первая очередь, внучка – по праву представления), часто используют аргумент «подложности родства». Я читала судебную практику. Стандартный ход – заявить, что наследник не является кровным родственником. Учитывая, что моя мать ушла давно, а отец мой был неизвестен (мама так и не вышла замуж, родила меня «для себя», а в свидетельстве о рождении записала отчество в честь деда – так я стала Еленой Николаевной Воронцовой), это был идеальный рычаг.
Но они молчали.
Я спросила об этом своего адвоката. Он почесал затылок и сказал: «Знаешь, Лена, иногда такие вещи держат как козырь на самый финал. Если суд отменит завещание и наследование пойдет по закону, ты можешь претендовать на долю только по праву представления – а для этого нужно доказать кровное родство. Вот тогда они и выстрелят: предъявят тест, и тебя вычеркнут вообще из всего».
Мы ждали. Ждали этого удара три года.
Глава 4: Улыбка перед финалом
И вот настал день финального заседания. Вернее, день, когда суд должен был огласить резолютивную часть после трех лет разбирательств. Все ключевые экспертизы были проведены. Последняя, та самая, московская, дала заключение: да, у деда были возрастные изменения психики, но на момент подписания завещания он был ориентирован во времени, пространстве и собственной личности, понимал суть сделки. Это был наш триумф.
Но Дмитрий улыбался.
Я видела его в коридоре суда. Он был в безупречном костюме, на лице – спокойная, даже снисходительная улыбка. Рядом с ним стоял его новый адвокат, молодой, зубастый, с папкой, перетянутой резинкой. Они перешептывались, и дядя кивал с видом кота, который наелся сметаны.
– Леночка, – обратился ко мне Дмитрий, когда мы заходили в зал. – Ты как себя чувствуешь? Вид у тебя уставший. Вся эта беготня по судам… зря.
Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
– Знаешь, я тут подумал, – продолжил он, наклоняясь ко мне. – Мое предложение об отступных еще в силе. Одна квартира в городе. В хорошем районе. Подумай. Потому что через десять минут ты можешь остаться вообще ни с чем.
– У вас есть новые доказательства, Дмитрий Николаевич? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– О да, – он улыбнулся шире. – У меня есть то, что перечеркнет всё. Включая тебя.
Я вошла в зал. Судья огласила вводную часть. Затем спросила, есть ли у сторон дополнительные заявления или ходатайства.
Адвокат Дмитрия поднялся.
– Ваша честь, стороной истца (Дмитрия Воронцова) было заявлено ходатайство о приобщении к материалам дела дополнительного доказательства, которое, на наш взгляд, является ключевым и ставит под сомнение само право ответчика (Елены Воронцовой) на наследование.
Я замерла. Вот оно.
– Мы требуем исключить Елену Воронцову из числа наследников по праву представления, поскольку она не является кровной родственницей Николая Сергеевича Воронцова. Если суд удовлетворит наш иск о признании завещания недействительным, ответчик не сможет претендовать на наследство и по закону, поскольку не является биологической внучкой наследодателя. В материалах дела присутствует заключение независимого генетического исследования, проведенного по инициативе истца, которое подтверждает, что ответчик не имеет генетической связи с наследодателем.
В зале повисла тишина. Я смотрела на судью, не веря своим ушам. Вот их план целиком: сначала отменить завещание, потом выбить меня из наследования по закону. Двойной удар, после которого я оставалась ни с чем.
Дмитрий сидел, откинувшись на спинку стула, и улыбался. Он ждал этого момента три года. Он не просто хотел отменить завещание, он хотел уничтожить меня как личность, лишить фамилии, лишить права на память о матери, лишить всего.
Судья взяла в руки документ, который передал секретарь.
– Сторона истца, вы утверждаете, что данный тест подтверждает отсутствие родства?
– Именно так, ваша честь. Экспертиза проводилась в авторитетной лаборатории. Образцы ДНК ответчика были получены... – адвокат начал зачитывать процедуру.
– Стоп, – судья подняла руку. – Я вижу дату проведения исследования. Это было сделано два месяца назад?
– Да, ваша честь.
– А где образцы ДНК наследодателя? – спросила судья. – Николай Сергеевич был кремирован, как указано в свидетельстве. Откуда у вас биоматериал?
Дмитрий и его адвокат переглянулись. Улыбка с лица дяди сползла.
– Мы использовали генетический материал, сохраненный в частной клинике, где наследодатель проходил лечение, – быстро сказал адвокат. – У нас есть договор на хранение.
– Хорошо, – судья кивнула. – Тогда я должна огласить документ, который поступил в суд три дня назад по запросу стороны ответчика.
Она взяла другой лист. Я не знала, что это. Мы действительно подали какой-то запрос, но я думала, это очередная отсрочка.
Судья начала читать:
– «Заключение судебно-медицинской экспертизы № 447/23-Г. Производство экспертизы поручено Бюро судебно-медицинской экспертизы. Объекты исследования: образцы ДНК, предоставленные стороной истца, а также образцы ДНК, выделенные из архивных гистологических препаратов – парафиновых блоков – Ольги Николаевны Воронцовой (матери ответчика), изъятых из патологоанатомического архива городской клинической больницы, где Ольга Николаевна проходила обследование и лечение по поводу тяжёлого заболевания поджелудочной железы. Указанные препараты хранились в архиве в установленном законом порядке».
Дмитрий резко выпрямился. Он побледнел.
– Что? – прошептал он. – Какие препараты?
Судья продолжала:
– «В результате сравнительного анализа установлено: генетический профиль ответчика (Елены Воронцовой) совпадает с генетическим профилем, полученным при исследовании биологического материала Ольги Николаевны Воронцовой (матери) на 99.99%. Также установлено, что генетический материал, предоставленный стороной истца как принадлежащий Николаю Сергеевичу Воронцову, не имеет родственной связи с ответчиком. Однако в ходе исследования выявлено, что данный материал принадлежит мужчине, не состоящему в родстве с Николаем Сергеевичем Воронцовым. Более того, согласно базе данных, предоставленной клиникой, имеются расхождения в дате забора и маркировке биоматериала».
Я не сразу поняла смысл прочитанного. Но Дмитрий понял мгновенно.
– Это подлог! – закричал он, вскакивая. – Она подкупила экспертов!
– Дмитрий Николаевич, сядьте! – судья стукнула молотком. – Ваш адвокат только что предоставил суду поддельный ДНК-тест. Тест, который, по вашему замыслу, должен был лишить ответчика наследства. Однако суд располагает документальным подтверждением того, что предоставленный вами биоматериал не имеет отношения к вашему отцу. Более того, есть основания полагать, что вы намеренно подменили образцы, чтобы сфальсифицировать доказательства.
Я смотрела на дядю. Его идеальный костюм, его холеная внешность – всё это вдруг стало выглядеть жалко. Он открывал рот, как выброшенная на берег рыба.
– Это не я... Это адвокат... Они всё перепутали... – залепетал он.
– Суд удаляется для вынесения решения, – объявила судья.
Глава 5: Нотариус огласил совсем другое
Но самое интересное ждало нас не в суде. Суд, конечно, вынес решение: в удовлетворении иска Дмитрия Воронцова отказать в полном объеме. Завещание признано действительным. К тому же, материалы по факту фальсификации доказательств были переданы в следственные органы.
Но через месяц, когда вступило в силу решение суда, мы пришли к нотариусу для оформления наследства.
Нотариусом была строгая дама с железобетонной прической. Она вела дело деда несколько лет. Мы сели в кресла: я, мой адвокат, Дмитрий (которому по закону всё еще причиталась его половина, несмотря на его выходки), его новый адвокат (предыдущий уже давал показания в прокуратуре).
Дмитрий выглядел паршиво. Мешки под глазами, отсутствие обычного лоска. Но он всё еще держался. Я видела в его глазах расчет. Даже если я получила свою половину, у него оставалась его. Половина империи. Это всё еще были сотни миллионов.
– Уважаемые наследники, – начала нотариус. – Наследственное дело № 4872. Наследодатель: Воронцов Николай Сергеевич. Наследники по завещанию: сын – Воронцов Дмитрий Николаевич, и внучка – Воронцова Елена Николаевна (по праву представления после ушедшей дочери).
Она надела очки.
– В соответствии с завещанием, имущество делится в равных долях.
Дмитрий расслабился. Он даже позволил себе слабую улыбку. Да, он проиграл битву за мое устранение, но войну за деньги еще не проиграл.
– Однако, – нотариус подняла палец, – в ходе оформления наследственного дела мною был направлен стандартный запрос в Единую информационную систему нотариата. Запрос выявил наличие более позднего завещательного распоряжения, зарегистрированного другим нотариусом.
– Какое ещё распоряжение? – напрягся Дмитрий.
– Согласно ст. 1118 ГК РФ, завещатель вправе в любое время изменить или отменить завещание. За два месяца до своей кончины, Николай Сергеевич Воронцов обратился к нотариусу Валентине Игоревне Сомовой, чей кабинет расположен в другом районе города. Он оформил завещательное распоряжение в присутствии двух свидетелей, которое отменяет действие предыдущего завещания в части, касающейся распределения долей. Распоряжение было внесено в Единый реестр в установленном порядке.
Я замерла. Дмитрий побелел.
– Что? – выдохнул он. – Я был с ним всё время! Я контролировал... – он осекся.
– Вы контролировали его дома, – спокойно сказала нотариус. – Но, судя по отметке в реестре, в тот день он приехал к нотариусу Сомовой на такси. Сиделка осталась ждать на лавочке у здания. Он был в ясном уме, что подтверждено видеозаписью с камер наблюдения и медицинским осмотром, проведенным дежурным врачом в тот же день. Нотариус Сомова передала мне заверенную копию распоряжения после получения моего запроса.
Нотариус достала из папки конверт. Распечатала.
– Зачитаю пункт, касающийся распределения наследства: «В связи с тем, что мой сын, Дмитрий Николаевич Воронцов, оказывал на меня давление, препятствовал моему общению с внучкой и проявлял неуважение к моей воле при жизни, я изменяю доли наследников. Моему сыну, Дмитрию Николаевичу Воронцову, я завещаю 1/4 часть всего принадлежащего мне имущества. Моей внучке, Елене Николаевне Воронцовой, я завещаю 3/4 части всего принадлежащего мне имущества. Данное распоряжение составлено мною добровольно, в здравом уме и твердой памяти».
Повисла тишина. Я слышала, как тикают настенные часы.
– Три четверти... – прошептала я.
– Это невозможно! – заорал Дмитрий. Он вскочил, опрокинув стул. – Это фальшивка! Я не верю! Он не мог! Он был беспомощен! Это она всё подстроила! – он ткнул в меня дрожащим пальцем.
– Дмитрий Николаевич, – ледяным тоном сказала нотариус, – распоряжение зарегистрировано в Единой информационной системе нотариата, видеозапись и подпись заверены. Если вы считаете, что это подлог, вы имеете право оспорить распоряжение в суде. Учитывая, что предыдущий суд уже установил факт вашего давления на наследодателя и попытки фальсификации доказательств, я бы не советовала вам этого делать.
Он стоял, тяжело дыша. Его адвокат растерянно перебирал бумаги, понимая, что проиграл.
Дмитрий посмотрел на меня. В его глазах я увидела ненависть, смешанную с неверием. Три года он ждал, чтобы нанести удар поддельным ДНК-тестом. Три года он считал себя самым умным, самым хитрым, самым влиятельным. Он планировал уничтожить меня, лишить имени, семьи, будущего. Он думал, что играет в шахматы, а на самом деле он был пешкой в партии, которую мой умирающий дед разыграл с поразительным хладнокровием.
Дед знал, что Дмитрий будет оспаривать завещание. Дед знал, что он попытается меня уничтожить. И он оставил козырь, который не смог бы предугадать даже самый хитрый адвокат. Он тайно обратился к другому нотариусу, чтобы ни сын, ни его люди не узнали о новом распоряжении. Он сделал это в тот самый день, когда, как думал мой дядя, старик был беспомощен и покорен.
Эпилог: Месть, которой я не ждала
Прошел год. Я не стала миллиардершей в том смысле, какой вкладывал в это слово Дмитрий. Я продала часть активов (те, которые не понимала), оставив себе дом деда и контрольный пакет в одном предприятии, которое мне было интересно. На эти деньги мы с Артемом открыли фонд поддержки молодых художников и музей современного искусства. Дедушка, который любил живопись и гордился моей диссертацией, наверное, одобрил бы это.
Дмитрий... он пытался бороться. Но уголовное дело за фальсификацию доказательств (поддельный ДНК-тест) и попытку мошенничества в особо крупном размере поставило крест на его репутации. Акционеры, которые раньше боялись его, отвернулись. Он остался со своей четвертью, но без власти. Говорят, он продал свою долю и уехал из страны. Перед отъездом он пытался встретиться со мной. Я не пошла. Мне нечего было ему сказать.
Говорят, он до сих пор не может понять, как дед обвел его вокруг пальца. Как старый, больной человек смог выскользнуть из-под его контроля ровно настолько, чтобы нанести финальный удар.
А я часто прихожу в кабинет деда. Сажусь в его кресло, смотрю на его фотографии. И думаю о том, что настоящая власть – это не крик, не деньги и не угрозы. Настоящая власть – это умение ждать. Умение любить так сильно, чтобы защитить даже после своей смерти.
Дмитрий планировал использовать ДНК-тест против нас. Но в итоге этот тест стал не оружием против меня, а доказательством его собственной подлости. А нотариус зачитал документ, который разрушил его план мгновенно.
Три года я ждала приговора. А дождалась справедливости. И улыбки деда, которую я вижу теперь в каждом своем спокойном дне.
Главное, что я поняла за это время: иногда те, кого мы считаем слабыми, оказываются самыми сильными стратегами. А те, кто вооружен деньгами и связями, проигрывают, потому что забывают главное – за деньги нельзя купить ни совесть, ни любовь, ни стальной характер человека, который решил восстановить справедливость.
Если вас зацепила эта история, поделитесь ею с друзьями. Возможно, прямо сейчас кто-то из ваших знакомых проходит через подобную борьбу за наследство или справедливость, и эта история даст им надежду. Напишите в комментариях: сталкивались ли вы с семейными драмами из-за наследства? Как вы считаете, правильно ли поступил дед, оставив тайное распоряжение?