Я поняла, что всё кончено, в тот момент, когда зеркало в ванной перестало меня обманывать. Раньше, если чуть повернуть голову или прищуриться, можно было увидеть ту прежнюю Марину — с выступающими ключицами, тонкой талией и острыми коленками. Теперь зеркало показывало чужую женщину. С животом, который никак не хотел уходить, словно там по-прежнему жил мой сын Захар. Хотя Захару уже стукнуло восемь месяцев.
Восемь месяцев борьбы. Я знала цифры: при росте 165 см я весила 84 килограмма. До беременности — 54. Тридцать килограммов лишнего веса. И я хочу чтобы, меня перестали судить.
— Марина, ты опять ешь? — голос мужа, Павла, влетел на кухню раньше, чем он сам. Я вздрогнула и отодвинула тарелку с гречкой и котлетой. Котлета была паровой, гречка без масла. Но для Паши это не имело значения.
— Это просто ужин, — тихо сказала я, не оборачиваясь. — Я сегодня ничего не ела, кроме творога утром.
— И что? Ты думаешь, это повод? — Павел вошёл на кухню, швырнул ключи на стол. Он был всё так же хорош собой — подтянутый, с лёгкой щетиной, которую я сама попросила его отрастить два года назад. Он казался мне тогда киногероем. Сейчас он смотрел на меня так, будто я была не женой, а его личным поражением. — Я в фитнес-клуб записался, между прочим. Хожу три раза в неделю. Потому что мне не всё равно, как я выгляжу.
— Ты не рожал, Паш. — Я наконец повернулась к нему. Хотела сказать это спокойно, но голос предательски дрогнул.
Вот уже полгода это было нашим главным разговором. Раньше мы говорили о Захаре, о планах на ремонт, о том, как съездить на море. Теперь весь наш диалог сводился к моим бёдрам и животу.
— Тысячи женщин рожают и возвращаются в форму! — Павел щёлкнул пальцами перед моим носом. Я вздрогнула. — Ты смотрела ленту? У них за три месяца плоские животы! А у тебя всё висит!
— У них есть няни, фитнес-тренеры и пластические хирурги, — прошептала я. — У меня есть ты, который приходит с работы и вместо того, чтобы посидеть с сыном, открывает ноутбук. И мама твоя, которая приходит "помогать" и первым делом смотрит на мои бока.
— Маму не трогай! — рявкнул Павел. — Мама сказала чисто по-женски: если бы ты себя уважала, ты бы не выглядела как… — он запнулся, но я поняла. Как корова. Как бочка. Как мешок.
— Как кто, Паша? Договаривай, если начал.
— Как бабка с рынка, — закончил он, но уже тише. И добавил, глядя в стол: — Я серьёзно, Марина. Я не хочу жить с женщиной, которая мне не нравится. Не похудеешь — я уйду. Всё.
Эти слова он произносил уже раз пять за последние две недели. Сначала у меня начиналась истерика. Потом — тупая боль под рёбрами. Теперь просто пустота. И бешеный, дикий голод.
— Хорошо, — сказала я.
— Что — хорошо?
— Уходи, — я встала. Ноги затекли, в пояснице стрельнуло — это после родов — Уходи прямо сейчас. Захар спит, ты можешь собрать вещи тихо. Или тебе помочь?
Павел опешил. Он привык к моим слезам. А тут я стояла напротив него в застиранной футболке, с тёмными кругами под глазами — и вдруг перестала бояться.
— Ты что, с ума сошла? — он сделал шаг назад. — Я тебя предупреждаю по-хорошему. Друзья говорят: "Паша, ну какая это жена?". А я заступаюсь, говорю — родила, мол, пройдёт. Но не проходит же!
— Не проходит, потому что я ем, — сказала я ровно. — Ем, потому что у меня ребёнок восемь месяцев не спал больше двух часов подряд. Потому что я одна таскаю коляску с четвёртого этажа. Потому что моя свекровь каждый свой визит начинает со вздоха и фразы "А ты всё такая же?".
— Не смей плохо говорить о моей матери!
Павел схватил со стола кружку и запустил ею в стену. Кружка разбилась, осколки полетели в раковину. Я не вздрогнула. Я вспомнила. Через четыре месяца после родов свекровь — Тамара Петровна — пришла "проведать внука" и, проходя мимо меня в коридоре, сказала Павлу шёпотом, но так, чтобы я слышала:
— Ты посмотри на неё. Я в её возрасте после двоих такой не была. А она одна родила — и всё, распустилась.
Я тогда расплакалась в туалете, зажав рот полотенцем. Теперь плакать не хотелось. Куда-то делись все слёзы.
— Ты не уйдёшь, — сказала я Павлу. — Потому что тебе со мной удобно. Кто будет стирать твои рубашки? Кто будет готовить ужин, который ты потом критикуешь? Кто будет терпеть твою маму?
— Психологиня, блин, — огрызнулся Павел, но в голосе уже не было прежней уверенности.
В этот момент из спальни закричал Захар. Крик был требовательный, голодный — я знала все оттенки его плача. Этот означал: "Мама, я проснулся, и я хочу есть, и весь мир сейчас об этом узнает".
Я пошла к сыну.
Захар лежал в кроватке, раскинув пухлые ручки. Увидев меня, он улыбнулся, мгновенно забыв про крик. Сын был похож на меня — круглолицый, светлоглазый. Я взяла его на руки.
— Зайка мой, — прошептала я, вдыхая запах его макушки. Захар потянулся за волосами, дёрнул.
Я покормила его из бутылочки. Потом укачала. Когда он снова заснул, я увидела, что Павел ушёл. На столе лежала записка: "Я в спортзал, а потом к друзьям. Подумай над моими словами".
Я села на диван, обхватив колени. На журнальном столике лежал телефон. Я открыла чат с подружкой Катей.
- Привет.
- Привет! Как ты?
- Пашка опять просил похудеть.
- Слушай, ну может, он и прав? Ты просто попробуй диету какую-нибудь. Я вот похудела за месяц. Хорошо выгляжу, мужики на улице свистят.
- Кать, у меня ребёнок. Я не могу быть на диете.
- Ну а чего ты хочешь? Ты сама себя запустила. Я тебя люблю, но как подруга скажу честно: посмотри на себя в зеркало. Это же не ты. Ты же была красотка.
Я закрыла чат. Катя — добрая, в общем-то, девушка. Просто она никогда не рожала.
Следующим сообщением пришло от его мамы.
- Марина, пришли фотографию внука. И сама в кадр не попадай, хорошо?
Я поняла, что если сейчас не поем, то разобью телефон. Пошла на кухню. Открыла холодильник. Там стоял йогурт, тускло желтели два яблока, лежала куриная грудка. И в самом углу — кусок шоколадного торта, который я купила вчера, когда шла из поликлиники. Шла и плакала, потому что терапевт сказала: "Марина Викторовна, вам нужно сбрасывать. Сердечно-сосудистая система не резиновая".
Торт был врагом. Я съела его. Стоя у холодильника, пальцами, не чувствуя вкуса. Просто механически запихала в рот сладкое, жирное, запретное. И через пять минут ненавидела себя так сильно, как меня не ненавидел даже Павел.
В три часа ночи я не спала. Захар проснулся, я покормила, укачала, сама не уснула. Сидела на кухне, пила ромашковый чай без сахара и листала на телефоне истории "похудение после родов". Везде одно и то же: "я похудела на 20 кг за 3 месяца", "мое преображение", "секрет прост: меньше жрать и больше двигаться".
Я вдруг подумала: а где в этих историях я? Где Марина, которая хотела учиться на психолога, но вышла замуж в двадцать? Где девушка, которая любила печь пироги с капустой и слушать музыку?
— Нет меня, — прошептала я в темноту.
На следующий день пришла Тамара Петровна. Она вошла без стука (у неё были ключи), с порога окинула меня взглядом — от мокрых после душа волос до растянутых домашних штанов — и покачала головой.
— Боже мой, Марина. Ты в этом каждый день встречаешь мужа?
— Доброе утро, Тамара Петровна, — сказала я. — Захар в манеже, он сытый.
— Я не к нему, — свекровь поставила на стол пакет. Я к тебе. Поговорить.
— О чём?
Она села напротив. В свои пятьдесят семь Тамара Петровна выглядела на сорок — результат строгой диеты, подтяжек и полного отсутствия нервов.
— О тебе, Мариночка. Паша мне всё уши прожужжал. Говорит, не хочет с тобой жить дальше. А я его понимаю. Посмотри на себя: ходишь, как утка. Ешь, как не в себя. Ты же себя в зеркале видишь?
— Вижу, — сказала я. — И что?
— И то, — свекровь наклонилась, понизила голос, как будто выдавала государственную тайну. — Ты можешь быть красивой. У тебя кость узкая, фигура правильная. Просто лень тебе. Жалеешь себя. А Павел — мужчина, ему нужно было что-то другое.
— Другое? — я почувствовала, как внутри что-то щёлкает. — А что именно? Может, сразу скажете — талию 60, грудь 3 размер и полное отсутствие мозгов?
— Не груби, — свекровь выпрямилась. — Я тебе добра желаю. Хочешь, я тебе диетолога хорошего найду?
— Не надо. У меня есть диетолог. Вот. — Я показала на свой живот. — Восемь месяцев назад он весил 3800, и вы, кстати, сказали, что я слишком много ела во время беременности и поэтому родила богатыря. Помните?
Тамара Петровна покраснела.
— Ты просто неблагодарная, — прошипела она. — Я ради вас с Пашей живу. Я из-за вас на даче картошку сажаю, чтобы вы натуральное ели. А ты — в ответ хамство.
— Спасибо за картошку, — сказала я, вставая. — А теперь, извините, мне нужно покормить сына. Вы знаете где дверь? Или мне вас проводить?
Тамара Петровна вылетела из квартиры так, будто за ней гнались. Но перед этим успела бросить через плечо:
— Паша прав. Ты стала невыносимой. И толстой. И невыносимо толстой.
Дверь захлопнулась. Я прислонилась к стене и медленно сползла по ней на пол.
И в этот момент Захар, до этого мирно возившийся в манеже, повернул голову, посмотрел на меня и вдруг сказал "ма-ма". Неосознанно конечно. Но этого было достаточно.
— Сынок, — прошептала я, протягивая к нему руки. — Сынок, ты единственный, кто любит меня просто так. Не за худобу, не за красоту, просто так.
Я лежала на ковре, Захар ползал по мне, хохотал, тыкал пальцем в мой мягкий живот и визжал. Это было самое счастливое мгновение за последние полгода. И одновременно самое горькое.
Вечером пришёл Павел. Он не смотрел на меня, бросил на тумбочку в прихожей какую-то бумажку и прошёл в душ. Бумажка оказалась из фитнес-клуба. Абонемент на месяц. Оплатил.
Я сжала бумажку так, что она помялась.
Мне захотелось съесть что-нибудь. Сладкое. Жирное. Запретное. Но потом я вспомнила, что съела торт вчера.
Я засмеялась — сначала тихо, потом громче. Потом заплакала. Потом опять засмеялась.
Захар, услышав мой смех, засмеялся тоже. И что-то во мне — маленькое, но живучее — сказало: "А не пойти бы тебе, Марина, к психологу, а не к диетологу?"
Я взяла телефон. Набрала: "психолог, послеродовое восстановление".
И, пока Павел принимал душ, записалась на первый прием на послезавтра.
Муж вышел из ванной, полотенце на поясе, капли воды на плечах. Он хотел что-то сказать — наверное, про абонемент. Но я его опередила.
— Паша, — позвала я.
— Что?
— Я знаю, ты меня не слышишь. И твоя мама меня не слышит. Но я буду есть. Я хочу — не испытывать чувство вины после каждого куска. Я хочу, чтобы меня любили не за вес. Если для тебя это невозможно — уходи. Не через месяц. Не когда я не похудею. А сейчас. Потому что я устала быть для тебя проектом по снижению килограммов. Я — мать твоего ребёнка.
Павел открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня — на мои заплаканные глаза, на футболку в катышках, на живот, который он когда-то целовал, когда там жил Захар.
— Ты… правда думаешь, что я тебя не люблю? — спросил он тихо.
— А ты любишь? — спросила я. И сама испугалась своего вопроса.
Он не ответил. Завернулся в полотенце и ушёл в спальню.
А я осталась на кухне. На плите закипал чайник. В коляске посапывал Захар.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя долгим взглядом. И впервые за восемь месяцев не отвела глаза.
— Ладно, — сказала я себе. — Завтра начнём. Но не для них. Для нас. Слышишь, Марина? Для нас двоих.
Захар чмокнул во сне. И я подумала, что он согласен.