Дюма-отец любил сотни женщин, поэтому долго не хотел себя связывать брачными узами.
Но однажды встретил ту, которая не донимала его ревностью и не мешала ему работать. С ней он и расписался.
... Как-то раз, вернувшись домой ночью, он застал её в спальне со своим другом – недостаточно одетыми.
Извинений смущенного друга не принял, и обещал утром прислать к нему секундантов. Сам улегся рядом с женой, любезно предложив другу посидеть в кресле возле камина – не гнать же его на улицу в морозную зимнюю ночь.
Когда камин погас, и Дюма услышал, что друг начал чихать – благородно пригласил его погреться в супружескую постель.
Утром Дюма проснулся в прекрасном настроении и сказал: – Не будем ссориться из-за женщины, будь она хоть и законной женой. Они помирились.
Мог ли Пушкин так элегантно решить этот вопрос?
Версии о том, что Пушкин и Дюма – один человек, есть много доказательств.
Это и внешнее сходство, ведь у боих корни из Африки:
И идентичный почерк, что является всегда главным доказательством в судебных процессах:
Пушкин с детства писал на французском.
А плодовитость в творчестве у обоих классиков зашкаливала.
(Дюма, говорят, использовал «негров» для написания своих произведений – один человек не мог бы столько написать, а искусственного интеллекта ещё не было).
Вот автопортрет, написанный Пушкиным на французском языке в 14 лет:
... Мой рост с ростом самых долговязых
Не может равняться;
У меня свежий цвет лица, русые волосы
И кудрявая голова.
Я люблю свет и его шум,
Уединение я ненавижу;
Мне претят ссоры и препирательства,
А отчасти и учение.
Спектакли, балы мне очень нравятся,
И если быть откровенным,
Я сказал бы, что я еще люблю…
Если бы не был в Лицее.
По всему этому, мой милый друг,
Меня можно узнать.
Да, таким как бог меня создал,
Я и хочу всегда казаться.
Сущий бес в проказах,
Сущая обезьяна лицом,
Много, слишком много ветрености –
Да, таков Пушкин.
Таков был Пушкин, и единственной возможностью вырваться на свободу из России было для него – это превратиться в Дюма.
Вот как я себе это представляю:
Раз Пушкину пишет депешу Дюма:
Помог бы ты, брат, довести до ума
Моих мушкетёров! Здесь Д’ Артаньян
От рук отбивается, вечно он пьян,
В роман не влезает и спорит со мной…
Но Пушкин, к несчастью, был невыездной.
Пришлось разрулить дело через дуэль.
Дантеса подставили. Это ль не цель!
Французскую классику тем и спасли.
Пришлось только мужа сменить Натали.
Дюма из борделей свой нос не казал,
А Пушкин романы французам писал.
Ему ж по-французски писать - не вопрос!
Что ж Гоголь? А Гоголь дописывал «Нос».
Затем они встречались с Дюма в кафешке, и обсуждали совместные проекты:
Раз Пушкин с Дюма, хлебанувши по триста,
В кафе обсуждали сюжет «Монте Кристо».
И Пушкин сказал: - Ты мне, тёзка, позволь
Дантеса назначить на главную роль!..
Эдмона в тюрягу они упекли –
За то, что Дантес приставал к Натали...
А с Д’Артаньяном хлебнувши по кружке,
Спасли королевскую честь.
– Хоть нету тут няни, – вздохнул себе Пушкин, –
Зато нет Белинского здесь.
Именно Дюма активно занимался изданием в Париже на французском языке произведений Пушкина, Лермонтова и Некрасова.
И написал роман о декабристах «Записки учителя фехтования, или Полтора года в Санкт-Петербурге», сразу же запрещенный в России Николаем I.
Но есть и ещё интересное совпадение.
В 1824 году у Пушкина был бурный роман с Амалией Ризнич, и у неё родился ребенок, который умер при неизвестных обстоятельствах.
И в том же году в Париже появился на свет незаконнорожденный сын Дюма, матерью которого была белошвейка.
Дюма забрал мальчика себе и сделал из него знаменитого писателя.
***
... Как-то сказали Дюма-сыну:
- Ваш отец писал то лучше, то хуже, но никогда не писал скучно.
На что сын ответил:
– Это он из эгоизма, чтобы самому не скучать.
***
А Дюма-отец после обеда у министра рассказывал:
– Не будь там меня, я бы умер от скуки.
***
Дюма однажды три часа говорил речь в судебном заседании, чтобы опровергнуть одного из «литературных негров», заявивших о своих авторских правах.
А Пушкин признался в своей любви поболтать ещё в 14 лет (в вышеупомянутом стихе на французском языке):
Никогда не было болтуна,
Ни доктора Сорбонны —
Надоедливее и крикливее,
Чем собственная моя особа.
... Только вот мог ли Пушкин, как Дюма, отпустить без дуэли соперника?
Кто знает, может он стал настоящим французом?..