Я вспомнил об этом в три часа ночи, когда не мог заснуть и смотрел в потолок. Телефон молчал. Он молчал уже три дня, и это было правильно, потому что я сам попросил её не звонить. Сказал: «Мне нужно время подумать». А она ответила: «Конечно, любимый, я подожду». И ждёт. Будет ждать сколько угодно. Потому что она меня любит.
А я её — нет.
С Леной мы познакомились в самолёте. Летели в одну сторону, оказались соседями. Она всю дорогу что-то рассказывала — про свою кошку, про племянника, про то, как боится высоты, но летит, потому что это единственный способ увидеть мир. Смеялась звонко и чуть виновато, будто извиняясь за то, что занимает моё время. Я слушал вполуха, кивал, смотрел в иллюминатор. А она, кажется, была счастлива уже от того, что я просто сижу рядом и не выключаюсь из разговора.
При посадке взяла мой номер. Спросила робко: «Можно? Просто вы такой интересный собеседник». Я разрешил. Мне было всё равно.
Потом были её сообщения. Длинные, тёплые, с картинками и смайликами. «Как прошёл твой день?», «Ты сегодня завтракал?», «Я смотрела фильм, который ты советовал, он потрясающий, спасибо тебе!». Я отвечал односложно. Иногда сутками не отвечал вообще. А она не обижалась. Ждала. Потом присылала новое — с той же нежностью, будто ничего не случилось.
«Ты такой занятой, я понимаю, — писала она. — Ты главное отдыхай».
Я не был занятым. Я просто не хотел с ней говорить. Но ей — почему-то — было легче думать, что я занят, чем что мне всё равно.
Встречаться мы начали случайно. Она пригласила на выставку, я согласился, потому что делать было нечего. Пришёл, посмотрел на неё — надела платье, которое явно выбирала три часа, накрасилась, хотя почти никогда не красится, волосы завила плойкой, которая, кажется, обожгла ей шею — я заметил красное пятно. Она нервничала, сжимала лямку сумки, и от этого мне стало... не жалко. Нет. Досадно. Зачем столько усилий для меня? Я не стою.
Но она так смотрела. Как смотрят на чудо. Как смотрят на того, кто может сделать её счастливой одним своим присутствием. И я — не знаю зачем — позволил этому случиться. Поцеловал её на прощание. Она заплакала. Сказала: «Я так боялась, что ты не захочешь».
— Чего боялась? — спросил я.
— Что ты поймёшь, что я тебе не нужна.
Я ничего не ответил.
Потом была жизнь. Длиною в два года. Она готовила мне завтраки, которые я не просил. Покупала подарки, о которых я не мечтал. Записывала мои любимые фильмы в блокнот, чтобы однажды пересмотреть всё вместе. Засыпала у меня на плече, а я тихонько вынимал руку и шёл курить на балкон, потому что мне было душно. Не от комнаты — от неё.
Она чувствовала это. Конечно, чувствовала. Иногда спрашивала: «Ты меня любишь?». И я отвечал «да», потому что правда была слишком страшной и жестокой. А она улыбалась — такой улыбкой, которая говорит: «Я знаю, что ты врешь, но я сделаю вид, что поверила, потому что иначе мне придётся уйти».
Я изменял ей. Не постесняюсь этого слова. Встречался с Мариной — яркой, колючей, которая могла не звонить неделю, а потом написать «привет» и пропасть снова. Я ждал её сообщений, как Лена ждала моих. Перечитывал по десять раз. Придумывал остроумные ответы. Краснел, когда телефон пиликал. Был готов лететь к ней в любой час, через весь город, в дождь и снег. А она могла не открыть дверь. И сказать потом: «Я устала, не приезжай». И я не приезжал. И ждал. И любил.
Лена знала про Марину. Догадывалась. Однажды увидела переписку — случайно, я оставил телефон на столе. Прочитала. Постояла минуту. И сказала:
— Она тебя не любит.
— Откуда ты знаешь? — спросил я, чувствуя, как закипает злость.
— Потому что если бы любила — не заставляла бы страдать.
Она ушла тогда в ванную и долго плакала под шум воды, чтобы я не слышал. Я слышал.
Мы расстались через месяц. Я сказал: «Давай останемся друзьями». Она ответила: «Конечно». И я знал, что она будет другом. Будет звонить первая. Будет интересоваться моим здоровьем. Будет помнить мой день рождения и присылать смешные открытки. А я не буду помнить её.
И теперь я лежу в три часа ночи и думаю. Не о Лене. Нет. О Марине, которая вчера написала «всё кончено, не ищи меня», и я корчился от боли, как от ожога. Я вспоминаю каждую её улыбку — ту, редкую, когда она была со мной ласковой. Каждое слово, сказанное небрежно, мимоходом. Я храню в памяти дни, когда она снисходила до моего общества, и перебираю их, как чётки. Я люблю её. Страстно, болезненно, исступлённо. За то, что она холодна. За то, что она не моя. За то, что я для неё — вариант, а не выбор.
И меня вдруг пробивает насквозь. До позвоночника. До тошноты.
Господи, я же — это она. Я — это Лена.
Я та самая дура, которая ждёт у телефона. Которая готовит завтраки тому, кто их не ценит. Которая говорит «я подожду» и ждёт вечность. Которая видит, как любимый человек смотрит на другую, и делает вид, что ничего не замечает. Которая говорит «да, мы останемся друзьями», понимая, что дружбы не будет — будет только боль, только надежда, только медленное умирание день за днём.
Я презирал Лену за её слабость. За то, что она не могла уйти. За то, что терпела. За то, что любила меня такого — пустого, равнодушного, чужого. А теперь я сам ползаю перед Мариной на коленях — только не буквально, а так, душой. И жду. И надеюсь. И боюсь написать первым, чтобы не показаться навязчивым. И молюсь, чтобы она заметила меня.
Парадокс, от которого хочется выть: мы любим не тех, кто нас любит. Мы любим тех, кто заставляет нас страдать. Потому что страдание кажется глубиной. Потому что боль похожа на страсть. Потому что «я без тебя не могу» звучит романтичнее, чем «мне с тобой хорошо».
Я вспоминаю мать. Она любила отца, который пил и мог не приходить домой по три дня. Она ждала у окна, плакала, а когда он возвращался — бросалась на шею и шептала «больше никогда, пожалуйста». Он обещал. И снова уходил. А сосед дядя Витя — тихий, заботливый, который чинил нам кран и приносил яблоки — смотрел на мать влюблёнными глазами, а она не замечала. Совсем. Потому что он был рядом. Всегда. А раз всегда — то куда спешить?
Разве мы не все так?
Мы бежим за теми, кто стоит к нам спиной. Стоим спиной к тем, кто бежит за нами. И называем это любовью. И пишем об этом стихи. И снимаем фильмы. И плачем в подушку.
Завтра я позвоню Лене. Скажу что-то жалкое, наверное, попрошу прощения. Она ответит — я знаю: «Не извиняйся, я всё понимаю». И я возненавижу её за это понимание. Потому что если бы она была жестче, если бы ушла хлопнув дверью, если бы сказала мне всё в лицо — я бы, может быть, очнулся. Зауважал. Полюбил. Но она не скажет. Она простит. Снова. И этим снова даст мне право не ценить её.
А я позвоню Марине. Потому что такова природа. Потому что Марина не простит. Потому что она холодна, и я хочу её согреть. Или сгореть сам.
И знаете, что самое страшное? Что посередине этого треугольника нет любви. Вообще нет. Есть зависимость. Есть наркотик под названием «недоступность». Есть детская травма — тот самый отец, который уходил, и мать, которая ждала, и я, выросший с мыслью, что любовь — это когда больно.
Я лежу в три часа ночи и хочу закричать: Лена, уйди от меня. Уйди, пожалуйста. Не будь мной. Не жди. Не терпи. Разбей телефон. Сотри номер. Забудь, как я выгляжу. Найди того, кто будет просыпаться и первым делом искать тебя взглядом. Кто будет помнить, какую ты любишь зубную пасту, и покупать её заранее. Того, для кого ты — не вариант, а целый мир.
Но она не уйдёт. Потому что она любит.
А я не уйду от Марины. Потому что я люблю.
Мир — это зеркальная комната, где каждый смотрит на того, кто не смотрит на него. И воздух здесь разреженный. И дышать тяжело. И когда один наконец разворачивается, другой уже устал ждать и поворачивается к выходу.
Вечная погоня. Ничья любовь.
Я закрываю глаза и вижу лицо Марины. Потом лицо Лены. Потом своё — искажённое отражение в оконном стекле. И не понимаю, кто из нас троих больше заслуживает жалости.
Наверное, тот, кто это осознал. Но ничего не может изменить.
Потому что знание — это не лекарство. Оно, скорее, диагноз.