Наш инструктор заправила за ухо несколько выбившихся прядей( её причёска напоминала образы из сериала Друзья) и предостерегла нас:
— Если вы не способны скрасить чей‑то день, отдавая себя без остатка, значит, то вы выбрали не ту профессию.
На ней был фирменный наряд: тёмно‑синий костюм, дополненный красно‑бело‑синим шарфом American Airlines. Я с нетерпением ждала момента, когда смогу надеть этот шарф и костюм. Я представляла, как иду по аэропорту, а люди с восхищением смотрят на меня в форме, которую я заслужила семью неделями изнурительного обучения. «Да, она права. Я пришла в эту профессию, чтобы помогать людям. И скоро я надену этот элегантный тёмно‑синий костюм — как символ того, насколько мне небезразличны пассажиры», — думала я.
Мы с однокурсниками сидели в большом сером здании с затемнёнными окнами. Нас учили подавать икру, эвакуировать самолёты, реанимировать людей при сердечных приступах. Стоял декабрь, и в Центре обучения American Airlines без конца крутили рождественские песни, словно насмехаясь над нами. Некоторые молодые стажёрки так тосковали по дому, что плакали прямо на занятиях. Таких отправляли обратно: никому не нужны плачущие стюардессы.
Спустя семь недель мучительных занятий и натянутых улыбок я окончила курс и переехала из временного жилья в Далласе на свою основную базу — в Сан‑Франциско.
Будучи начинающей стюардессой, я повторяла про себя: «Это моя новая, захватывающая жизнь!» — но в глубине души чувствовала: впереди маячит катастрофа. Кого я пыталась обмануть?
Подъём в три утра, необходимость улыбаться сотням недовольных лиц, разнося жёсткие яйца и водянистую колбасу… Всё это постепенно выматывало. Особенно угнетало сидеть на откидном сиденье между туалетами, уплетая переваренные яйца и жирные сосиски, пока пассажиры выстраивались в очередь, чтобы облегчить кишечник. Реальность оказалась далека от моих романтических представлений о профессии.
И всё же я держалась. Порой судьба заносила меня в Манхэттен на 30 часов — тогда я бегала по Центральному парку, ела недорогую, но вкусную китайскую еду в гостиничном номере, слушала городской саундтрек из гула клаксонов. Выглядывала в окно, смотрела на величественные здания, яркие огни, толпы людей — и думала: «Я действительно добилась своего».
Но чаще я оказывалась в отеле Howard Johnson в Уичито или Талсе, где ближайший магазин — Walmart. Я запиралась в номере, не в силах выйти поужинать с коллегами, питалась гигантским пакетом чипсов Lay’s, купленных в супермаркете, а потом плакала в подушку, тоскуя по дому и чувствуя себя неудачницей.
Через несколько месяцев такого существования — с мизерной зарплатой, без друзей в Сан‑Франциско и бесконечными перелётами — у меня начали возникать мысли о самоубийстве. Я сидела в крохотной студии, которую делила с другой стюардессой, смотрела в окно и думала: «Что я наделала? Я застряла в этом Богом забытом городе без денег и поддержки». Часами рыдала, надеясь, что диспетчерская не позвонит с новым рейсом:
— Стюардесса, у нас есть рейс для вас. Будьте в SFO к 05:00.
Если звонили, у меня было два часа, чтобы остановить слёзы, собраться и добраться до аэропорта. Опоздание означало увольнение.
Переломный момент наступил через несколько месяцев работы. Наш Boeing 757, полностью заполненный пассажирами, стоял на взлётно‑посадочной полосе аэропорта Даллас/Форт‑Уэрт, пережидая внезапный ливень. Гроза означала, что взлетать нельзя — иначе самолёт рискует врезаться в стихию и превратиться в пылающую груду металла. Перед нами выстроились 13 самолётов, ожидающих безопасной возможности вырулить на полосу. Но диспетчерская башня закрылась — аэропорт приостановил все вылеты и посадки.
Я работала в эконом‑классе, где размещались 166 пассажиров (в первом классе было всего 22 места). Вместе со мной трудились ещё две стюардессы — наша задача якобы заключалась в том, чтобы сделать полёт приятным. Но люди кипели от гнева: мы простояли на полосе уже два часа. Крупные капли стучали по алюминиевому фюзеляжу, а капитан объявил по громкой связи, что пассажиры обязаны оставаться пристёгнутыми и вставать с кресел только ради посещения туалета.
— Можно выкатить тележки с напитками? — спросила я старшую стюардессу, с которой работала.
— Ты что, с ума сошла? Это спровоцирует бунт!
«Хм, видимо, я ошибалась, думая, что напитки хоть немного смягчат недовольство из‑за задержки», — пронеслось у меня в голове.
Как послушный новичок, я согласилась:
— Да, ты права.
Две другие стюардессы поступили мудро: спрятались в кормовой кухне за занавеской, отделившей их от пассажиров. Поскольку команда не собиралась обслуживать 166 озлобленных, измученных людей, я решила сама пройтись по салону, встречаясь взглядом с каждым несчастным пассажиром, который поднимал глаза.
Инструкторы из Далласа, настоящие «примадонны», учили нас, что зрительный контакт — ключевой навык успешной стюардессы. Плохая стюардесса игнорирует пассажиров. Мне было 26 лет, я проработала всего пару месяцев — и даже не подозревала, что всё обернётся настолько плохо.
Каждый второй ряд, мимо которого я проходила, взрывался криками:
— Почему мы так чертовски опаздываем?!
— Это кошмар! Больше никогда не полечу вашей авиакомпанией!
— Принесите мне воды — мне нужно принять таблетку!
Я терпеливо объясняла причины задержки, извинялась за «ужасный сервис» авиакомпании и бегала в первый класс за стаканами воды — чтобы пассажиры смогли запить лекарства.
К тому моменту, как я добралась до середины салона, внутри у меня всё кипело. Я была совсем одна, а на меня обрушивался шквал просьб — многие из них невыполнимые. Пассажиры не стеснялись грубить, но я упрямо повторяла про себя: «Я должна быть хорошей стюардессой и сделать полёт приятным для пассажиров».
Вдруг хорошо одетая женщина средних лет резко схватила меня за запястье:
— Милочка, мне нужен «Джек Дэниэлс» с колой.
— Мадам, мы не подаём алкоголь до взлёта — тележки с напитками заблокированы, — ответила я.
— Тогда принесите мне чёртову выпивку из первого класса! — рявкнула она.
В первом классе стюардессы щедро разливали напитки и угощали закусками. Занавес, отделявший первый класс от эконома, был слегка приоткрыт — и все в салоне прекрасно видели, что творится впереди.
Мне отчаянно хотелось угодить этой пассажирке. Я подошла к стюардам первого класса, умоляюще попросила маленькую бутылочку виски и банку колы. Один из них — опрятный мужчина лет сорока — вздохнул, протянул мне напитки и заметил:
— Вам было бы проще спрятаться за занавеской с остальными девчонками.
Но я лишь сдержанно ответила:
— Отлично, спасибо!
Я спрятала бутылку в карман тёмно-синей полиэстеровой юбки и поспешила обратно к пассажирке. Она выхватила напиток, процедила сквозь зубы:
— Только одна? Мне нужно больше.
— Простите, мадам. Сейчас я могу дать только одну бутылку — это всё, что удалось выпросить в первом классе.
Она внезапно схватила меня за щёки — большим и указательным пальцем — и с силой сжала лицо. Её голос вдруг стал напоминать зловещий тон Фредди Крюгера:
— Немедленно принесите мне ещё!
— Эм… Я не могу, — пролепетала я.
— Что значит «не могу»? Вы уже принесли — значит, принесёте снова!
Слёзы сами собой выступили на глазах. «О нет, нельзя плакать! Меня уволят!» — пронеслось в голове.
Я бросила на неё короткий взгляд, из моего рта едва слышно вырвалось: «Мне пора». Затем я бросилась в туалет эконом-класса, с грохотом захлопнула дверь и дала волю слезам. Я плакала о своей одинокой жизни, о том, как горько сожалею о выборе профессии, о том, что забота о людях не должна превращаться в такое испытание.
Несколько минут я рыдала, но потом заставила себя собраться.
Не знаю, как мне удалось пережить тот рейс. Я вытерла слёзы, натянула дежурную улыбку и старательно обходила стороной женщину, которая так жестоко со мной обошлась.
Тем вечером, вернувшись в свою тесную каморку в Сан-Франциско, я купила дешёвое вино Белый Зинфандель и опустошила всю бутылку из единственной кружки — кофейной, которую моя соседка по комнате тайком унесла с самолёта. Включила альбом Шерил Кроу Tuesday Night Music Club и начала подпевать — так громко и фальшиво, что, наверное, разбудила весь квартал.
Я просидела, потягивая вино, до четырёх утра, а потом провалилась в сон — в странном состоянии, где меланхолия переплеталась с пьяным оцепенением.
Пару месяцев спустя я начала принимать Прозак. Благодаря этим лекарствам я проработала в авиакомпании ещё 17 лет.