Иногда то, что человек называет чувством вины или желанием срочно спасти другого, на самом деле оказывается вовсе не виной. Иногда это страх или даже ужас. Страх, который настолько невыносим, что психика даже не пытается распознать его как страх, маскируя чем-то более привычным и выносимым, — например, виной.
Это не единственный механизм возникновения так называемой иррациональной вины, но довольно частый.
Бывает так, что человек рядом с другим, которому плохо, начинает испытывать острое, невыносимое чувство вины. Оно не проходит, пока другому плохо. Оно требует немедленных действий: всё исправить, спасти, прекратить это плохое состояние другого любой ценой.
И дальше поведение может разворачиваться по-разному. Кто-то начинает спасать другого, даже если его об этом не просят. Кто-то, наоборот, отстраняется и исчезает, потому что не выдерживает. Кто-то начинает давить, злиться, требовать, чтобы другой перестал уже быть не в порядке. Кто-то – атакует себя, наказывая за неспособность спасти...
Во всех этих реакциях общее одно. Это всё попытки справиться не столько с состоянием другого, сколько со своим внутренним переживанием. Изнутри это переживание ощущается как вина. Но если заглянуть глубже, можно обнаружить, что в основе переживания вовсе не вина, а страх, который когда-то был очень даже обоснованным.
Если в детстве рядом со значимым взрослым ситуации, когда этому самому взрослому плохо, означает угрозу, ребёнок быстро усваивает связку: другому плохо — мне небезопасно.
Опасность для ребёнка может быть разной. Общее при этом одно: взрослый, которому плохо, перестаёт справляться с собой.
В одних семьях это может быть прямая агрессия, когда взрослый, сталкиваясь со своим напряжением, становится разрушающим по отношению к ребёнку. В других — это может быть угроза исчезновения: взрослый разваливается на кусочки, уходит в депрессию, заболевает,перестаёт быть доступным. Для ребёнка это тоже угроза, потому что без взрослого он не выживет либо будет жить плохо. Иногда это может быть угроза самоповреждения или суицида со стороны родителя, иногда — эмоциональное отвержение, холод, наказание молчанием. Иногда это прямое требование повлиять на ситуацию. Иногда ещё что-то.
Формы разные, но суть одна: неблагополучное состояние взрослого становится для ребёнка источником опасности.
И тогда у ребёнка не остаётся выбора, кроме как пытаться регулировать взрослого — успокаивать, подстраиваться, угадывать, исправлять ситуацию, заботиться, спасать самому или искать спасателей... Не потому что он, ребёнок, ответственный или виноват, а потому что это способ выживания.
Связка внутри выглядит примерно так: другому плохо — мне угрожает опасность — я должен срочно что-то сделать.
Но ребёнок чаще всего не может остановить чужую боль и устранить то, что её вызвало. Задача не по плечу. И тогда остаётся единственный доступный способ хоть как-то удерживать иллюзию контроля — это вина.
«Если это из-за меня — значит, я могу это исправить». Иллюзия, но она снижает уровень ужаса. Лучше быть виноватым, чем беспомощным перед угрозой. Выносимее.
Вина как способ не умереть от ужаса.
Проходят годы. Ребёнок вырастает. Рядом уже другие люди. Они не бьют, не исчезают, не разрушают, не требуют всё исправить. Да и человек-то уже большой, сильный, может уйти, защищаться, дать сдачи, не давать себя в обиду. Но если кому-то рядом становится плохо, внутри возникает сильнейшее чувство вины и паники, связанной с необходимостью срочно что-то делать.
Во взрослом возрасте сама ситуация уже не опасна. Но человек реагирует так, как будто опасность реальна. Автоматически срабатывает накрепко усвоенная связка: другому плохо — опасность — нужно срочно что-то сделать.
Сначала возникает телесная реакция — напряжение, паника, сжатие, импульс срочно действовать. И только потом психика достраивает объяснение: «Я виноват». Хотя на самом деле это не вина, а внезапно включившийся способ выживания. Способ выживания, который стал базовой прошивкой, укоренившейся в теле. Именно поэтому никакие логические аргументы, вроде «ты ни при чём», «это не из-за тебя» и прочие не работают. Первичен страх, ощущаемый телом, самообвинение же является логической надстройкой, водружаемой поверх этого страха.
Загвоздка заключается в том, что замечать и признавать свой страх может быть слишком больно. Ведь тогда придётся сталкиваться со всем детским горем, которое не было прожито. С горем от того, что не было рядом достаточно устойчивого взрослого, способного позаботиться, не было такого необходимого островка безопасности в жизни, не было даже возможности с кем-то разделить свой страх и своё горе.
Но только когда появляется возможность заметить: «Мне сейчас не стыдно и не виновато — мне страшно», — становится легче. И тогда появляется возможность наблюдать за тем, что происходит в реальности, за другим, за собой. Появляется возможность выбирать, спасать ли другого, поддерживать ли, выбирать, в какой степени это делать.
Иногда то, что человек называет чувством вины или желанием срочно спасти другого, на самом деле оказывается вовсе не виной. Иногда это страх. И этот страх относится не к текущей ситуации, а к той, где когда-то, действительно, было небезопасно.
Это страх. Очень привычный. Очень давний. Когда-то крайне необходимый. Но больше — не обязательный.
