Звали её Настей, но в родной деревне Горюхино никто так не называл.
Все — Ромашка. За светлые волосы, за то, что всегда улыбалась, даже когда хотелось плакать, и за наивность, которая бросалась в глаза быстрее, чем её единственное нарядное платье в горошек.
— Ромашка, ты бы поосторожнее была, — качала головой тётя Зина через забор.
— Город нынче злой. И телефон — он тоже злой. Не вздумай никому коды свои сказывать. Услышала?
— Да что вы, тёть Зинь, — смеялась Настя, поправляя выбившуюся прядь.
— Со мной-то чего случится? Я и в город-то сроду без дела не езжу.
Но дело нашлось. Страшное.
Мама, Марья Петровна, слегла в конце сентября. Сначала думали — простуда.
Потом спина заболела так, что она пластом лежала, только губы синели. Участковый фельдшер дядя Коля, осмотрев, крякнул, вышел на крыльцо, долго крутил в пальцах папиросу и наконец выдохнул:
— Ромашка, вези в область. Спина — это ерунда. Там, я думаю, почки. Или хуже. Сделать бы КТ, а у нас и аппарата такого отродясь не водилось.
В областной больнице подтвердили: нужна операция. Через месяц, максимум два. Стоимость — двести тридцать тысяч. Без учёта лекарств.
Настя вышла из кабинета с бумажкой в руке, прислонилась к стене, скользнула вниз и долго сидела на холодном кафеле, обхватив колени.
Двести тридцать. А у неё — двенадцать тысяч на карте.
Корову продать — ещё тысяч сорок, не больше.
Дом — не продать, некуда маму девать.
Первые две недели она металась. В социальную защиту — отказали. В банк за кредитом — там потребовали справки, поручителей, официальный доход, которого у доярки Насти не было и в помине.
Она уже начала подумывать, не заложить ли дедовы серебряные ложки, когда телефон — старенький кнопочный «Нокиа» — зажужжал незнакомым номером.
— Анастасия? — В трубке зазвучал голос — мягкий, чуть хрипловатый, с ноткой заботы, от которой у Насти защипало в груди.
— Вам звонят из службы безопасности Центрального банка. С вашего имени пытались оформить кредит мошенники, но мы это пресекли. Не пугайтесь.
— Я не пугаюсь, — выдохнула Настя, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.
— Умница, — голос чуть потеплел. — Такие спокойные люди, как вы, редкость.
Дело в том, Анастасия, что мы сейчас можем не только заблокировать мошенническую заявку, но и предложить вам встречный кредит.
Льготный.
Для социально незащищённых категорий.
Я вижу, у вас сложная жизненная ситуация.
— Откуда вы… — начала было Настя, но голос её перебил, мягко и успокаивающе:
— У нас вся информация, Анастасия. Мы же банк. Мы знаем, что вы доярка, что ваша мама больна, что операция стоит двести тридцать тысяч. Мы можем дать вам всё. Под два процента годовых. На пять лет.
Настя прислонилась спиной к печке и медленно сползла по ней, как тогда в больнице. Только на этот раз — от нежности и неверия.
— Два процента? — переспросила она шепотом.
— Так не бывает.
— Бывает, — голос улыбнулся.
— Для таких чудесных девушек, как вы. Меня Сергей Викторович зовут. Я буду вашим личным куратором. Вы только делайте всё, что я скажу, и уже завтра мама будет здорова. Договорились?
Настя встала, вытерла тыльной стороной ладони непрошеные слёзы. Сказала твёрдо:
— Договорились, Сергей Викторович.
— Для начала, — голос стал деловым, но всё таким же тёплым, — вам нужно оплатить страховку. Стоимость — три тысячи восемьсот рублей. Страховка защитит кредит в случае, если маме вдруг станет хуже и вы не сможете платить. Это же разумно, правда?
— Правда, — кивнула Настя, хотя собеседник не мог её видеть.
— А куда перевести?
— Сейчас придёт СМС. Продиктуйте код подтверждения. Это просто проверка, что вы именно вы, дорогая.
Пришло СМС. Настя прочитала: «НИКОМУ НЕ СООБЩАЙТЕ КОД». Но Сергей Викторович так ласково произнёс слово «дорогая» — так, как не говорил никто с тех пор, как умер отец.
Она продиктовала.
— Умница, — повторил он.
— Теперь на вашем счету сформирован кредитный потенциал. Осталось оплатить комиссию за открытие счёта — ещё две тысячи. И там же, кстати, обнаружилась небольшая задолженность по некоему старому договору, но мы её спишем, потому что я буду ходатайствовать. Но для этого нужно внести залог. Сумму. Я понимаю, что это много, но вы же хотите помочь маме?
— Хочу, — выдохнула Настя.
— Пятьдесят тысяч. Временные. Мы их вернём вместе с кредитом через час. Просто чтобы показать банку, что вы надёжный плательщик.
Настя замерла. Пятьдесят тысяч — это практически всё, что оставалось после того, как она продала тёлку. Она посмотрела на дверь в мамину комнату. Оттуда доносилось тихое, тяжёлое дыхание.
— Я переведу, — сказала она.
— Вот и чудно, — в голосе зазвучала настоящая гордость.
— Мы с вами всё сделаем. Вы такая молодец.
Дальше дни потекли странной, лихорадочной жизнью. Каждый вечер звонил Сергей Викторович — теперь уже просто Серёжа, как он сам просил себя называть.
«Как вы там сегодня, Настенька? Маме лучше? Не переживайте, вот-вот всё решится».
Настя ловила каждое слово, как высушенная земля ловит дождь.
Она рассказывала ему про маму, про Зорьку, которая тяжело отелилась, про тётю Зину, которая всё лезет с советами. Он слушал. Смеялся. Говорил: «Какая же вы у меня родная».
Родная. Это слово грело внутри, как печка в холода.
— Деньги пока не пришли из-за технического сбоя, — объяснял на третий день Серёжа.
— Нужно оплатить разблокировку счёта. Десять тысяч. Пустяки. Я сам бы заплатил, но мне нельзя по инструкции.
— Конечно, — торопливо соглашалась Настя.
— Я сейчас, Серёженька.
— Ты такая душевная, — тихо сказал он, и в его голосе что-то дрогнуло.
— Боюсь, как бы тебя никто не обидел. Ты береги себя.
Настя выключила телефон и долго сидела в темноте кухни, прижав руки к груди. Ей казалось, что весь огромный, страшный мир вдруг сжался до одного человека. Человека, который назвал её родной.
На четвёртый день позвонила тётя Зина.
— Ромашка, ты чего это корову продаёшь? Лучше ко мне приходи, я тебе в долг дам, сколько там надо.
— Всё нормально, тёть Зинь, — отмахнулась Настя.
— Мне скоро кредит дадут. Льготный. Я уже почти всё оплатила для оформления.
— Что оплатила? — тётя Зина вдруг замерла на крыльце, не донеся бидон до крыльца.
— Кому оплатила? За что? Ты что, с ума сошла?
— Серёже из банка, — тёплым, слегка виноватым голосом сказала Настя. — Он мне помогает. Он хороший.
Тётя Зина опустилась на крыльцо, не выпуская из рук бидона. Помолчала минуту. Потом сказала тихо-тихо:
— Ромашка, покажи мне телефон.
Настя показала. Показала историю переводов: сначала три тысячи восемьсот, потом две тысячи, потом пятьдесят, потом десять, потом ещё восемь, потом ещё.
Семьдесят три тысячи. Всё, что было. Всё, до копейки.
Тётя Зина смотрела на чёрный экран минут пять. Потом набрала номер — мужской, уверенный. Тот ответил с полугудка:
— Настенька, солнце моё, что случилось?
— Это соседка её, — сказала тётя Зина железным голосом.
— Слушай сюда, мразь. Верни деньги, пока я полицию не вызвала.
В трубке повисла пауза. Потом раздался щелчок. И — короткие гудки. Настя набрала сама — «Абонент недоступен».
Ещё раз — «Абонент временно заблокирован».
Она набрала десять раз, двадцать, тридцать — пока тётя Зина не забрала телефон из её похолодевших рук.
— Дочка, — сказала тётя Зина вдруг очень старческим, треснувшим голосом.
— Это моя вина. Я знала, какая ты. Я должна была рядом сидеть, а не через забор кричать. Прости меня, ради бога.
Настя смотрела в одну точку на стене. В голове медленно, как кисель, ворочалась одна мысль: семьдесят три тысячи.
Полторы коровы. Три года экономии на всём, даже на хлебе. Слёзы мамы, когда узнает. Операция, которой теперь не будет никогда.
— Мне в полицию надо, — сказала Настя чужим голосом.
— Пойдём, — тётя Зина погладила её по голове сухой, отмытой с мылом ладонью.
— Пойдём, родная. Только толку-то. Найдут ли их? Да и денег у тебя всё равно нет.
— Знаю, — сказала Настя.
И вдруг заплакала. Не так, как плачут обычно взрослые — сдержанно, сквозь зубы, в кулак. А как плачут дети, у которых сломали самую любимую игрушку: навзрыд, взахлёб, всем телом.
Уткнулась тёте Зине в плечо, в ситцевый передник, пахнущий молоком и табаком, и выла от потери не денег — денег было почти и не бывало, — а потери того тёплого, родного голоса, который сказал ей «какая же вы чудная».
— Я же поверила, — шептала она в передник.
— Я же просто поверила, тёть Зинь.
— Ах ты моя ромашка, — баюкала её старая женщина, и у самой по морщинам текло, но она не вытирала.
— Ах ты моя глупая, светлая ромашка.
Поздно вечером, когда мама уже услышала — потому что в деревне стены тонкие, а слух у матери особенный — и долго плакала вместе с ними, и повторяла: «дура я старая, что дочку не уберегла», Настя вдруг встала, вышла на крыльцо. Посмотрела на небо.
Звёзды висели низко, как лампочки на проводах в избе.
Она достала телефон, удалила номер Серёжи. Долго стояла, сжимая в руке этот маленький чёрный кусочек пластика, через который в её дом пришло горе.
Потом набрала другой номер — Станислава Валентиновича из районной администрации, который обещал помочь с субсидиями.
— Станислав Валентинович, добрый вечер, — сказала она. Голос был не Настин. Железный, как у тёти Зины. — У меня к вам вопрос. Какие документы нужны, чтобы оформить меня как самозанятую? Я вязать умею, нитки есть, продавать научусь. Надо маму поднимать. Мне кредиты больше не нужны. Чужих голосов тоже.
В трубке помолчали. Потом мужчина сказал уважительно:
— Записывайте, Настасья Петровна. И — спасибо, что позвонили. Приходите завтра, всё разложим по полочкам. Не пропадёте.
Настя кивнула, хотя он её не видел. Вернулась в дом. Мама спала, приоткрыв рот, во сне гладила край одеяла. Тётя Зина ушла тихо, оставив на столе поллитра молока, хлеб и кусок сала, завернутый в чистую тряпицу.
Настя села за стол, положила голову на сложенные руки. Спать не хотелось. Хотелось только одного — чтобы кто-нибудь снова сказал ей «чудная» и «родная». Но теперь она знала цену этим словам. И это знание жгло внутри горше самой горькой слезы.
Утром она встала, надела резиновые сапоги и пошла к Зорьке — той самой, которая тяжело отелилась и ещё не оправилась полностью. Корова ткнулась влажным носом в плечо, лизнула шершавым языком. Настя постояла, обняв её за шею, и сказала тихо:
— Ничего, Зорька. Выдюжим. Мы бабушкины дочки, нас на кривой не объедешь.
И как была — в сапогах, в старой телогрейке, с мокрыми от росы и слёз щеками — пошла оформлять справку в полицию.
Там ей вежливо объяснили, что нашли такие счета уже сто раз, денег на них нет, злоумышленники — за границей, и что дело, скорее всего, закроют.
Настя выслушала, кивнула, вышла.
В лицо дунул холодный октябрьский ветер. Где-то на востоке, над лесом, занимался пасмурный рассвет. Настя глубоко вздохнула, запахнула телогрейку и пошла к автобусной остановке.
В другом конце деревня уже проснулась: залаяла собака, хлопнула дверь у тёти Зины, задымила труба соседской бани.
И мир — холодный, врущий и жестокий — тем не менее продолжался.
И в этом мире жила девушка, которую все звали Ромашкой. И ей предстояло стать чем-то потвёрже полевого цветка. Потому что дома ждала мама. И корова. И тётя Зина, которая, наверное, нажарила уже целую сковородку картошки — для тех, у кого украли не только деньги, но и веру в то, что существуют на свете просто добрые голоса.
Картошка была горячей. Солёной. И очень нужной.