Тридцатое апреля, где-то между 1620 и 1630 годом. Тропа вверх по горе Брокен - скользкая, каменистая, едва различимая в сумерках. Женщина из деревни Вернигероде несёт в котомке пучки зверобоя и полыни. Она торопится - до полуночи нужно быть на вершине.
Что она шла делать? Молиться дьяволу - скажет инквизитор. Встречать весну - скажет этнограф. Правда прячется где-то между этими двумя ответами.
Праздник, который украли у весны.
Задолго до того, как слово «шабаш» стало пугать добропорядочных бюргеров, ночь на первое мая была праздником. Просто праздником - громким, хмельным, немного диким.
Кельты называли его Бельтайн. Германские племена - по-разному, но суть одна: зима умерла, скот выходит на пастбища, земля готова принять семя. Люди жгли костры - не для того, чтобы вызвать демонов, а чтобы прогнать болезни. Прыгали через огонь парами - это был не ритуал тьмы, а ритуал плодородия. Собирали травы на рассвете - потому что верили: роса выпавшая утром первого мая лечит все болезни.
Это был народный, земной праздник. С выпивкой, танцами и тем, что неизбежно случается, когда молодые люди танцуют у костров до рассвета.
А потом пришла инквизиция . И увидела в этом проблему.
Переписанный сценарий.
Механизм был простой и безжалостный. Пятнадцатый век, «Молот ведьм» уже напечатан. Любой народный обряд, не одобренный священником, - подозрителен. Любое собрание женщин ночью - потенциальное сборище ведьм.
Вальпургиева ночь получила своё имя в честь святой Вальпурги - английской монахини VIII века, канонизированной первого мая 870 года. Церковь пыталась «перекрыть» языческий праздник христианским. Но люди продолжали жечь костры. И тогда костры назвали дьявольскими.
В документах Бамбергских ведьминых процессов (1626–1631) десятки женщин «признались» под пытками, что летали на Брокен верхом на козлах и мётлах. Целовали дьявола. Варили детей в котлах. Признания написаны так подробно, что читаешь и понимаешь: это не фантазия крестьянки. Это фантазия инквизитора, вложенная ей в рот раскалёнными щипцами.
Только в регионе Гарц между 1560 и 1680 годами были казнены по обвинению в ведовстве более двух тысяч женщин. Две тысячи - за то, что якобы танцевал не с тем, и не в ту ночь.
Почему именно Брокен?
Брокен - высшая точка Гарца, 1141 метр. Негусто по альпийским меркам, но для Северной Германии - почти космос. Вершина затянута туманом около 300 дней в году. Деревья на подступах ветром загибает в формы, от которых вздрогнет и атеист. А ещё есть феномен.
«Брокенский призрак» - так с XVIII века называют оптическое явление: когда стоишь на вершине спиной к низкому солнцу, твоя тень проецируется на стену тумана. Увеличенная. Окружённая радужным ореолом.
Представьте: вы - крестьянин XVII века. Поднялись на гору за ягодами. И вдруг в тумане - гигантская фигура с нимбом из адского света. Она повторяет ваши движения, будто дразнит.
Вы побежите вниз. И расскажете соседям про дьявола. И они поверят - потому что это Брокен. Здесь всегда что-то не так.
Гёте поднимался сюда в декабре 1777 года - по снегу, с проводником. Брокен произвёл на него впечатление настолько сильное, что через двадцать лет в «Фаусте» появилась знаменитая сцена Вальпургиевой ночи. Мефистофель ведёт Фауста на вершину, где ведьмы пируют, духи кружат, и реальность становится необязательной. Гёте не выдумал мифологию Брокена - он её оформил.
После «Фауста» гора стала литературным брендом. Но бренд этот вырос из чего-то более старого и более странного.
Голоса из старых протоколов.
В 1669 году в городе Кведлинбург, у подножия Гарца, была сожжена некая Катарина Тегермейер. В протоколе допроса она «призналась», что трижды летала на Брокен. Описала пир: длинный стол, чёрные свечи, музыка, но музыканты играют задом наперёд, и мелодия звучит «как будто из-под земли». Она назвала одиннадцать имён - женщин, которых якобы видела на шабаше. Семь из них были арестованы в течение месяца.
Путешественник Генрих Кристиан Йорданс, поднимавшийся на Брокен в 1740-х, записал в дневнике: местные пастухи отказываются пасти скот на горе в апреле. Не потому что верят в ведьм - «они говорят, что скот сам не идёт, упирается, мычит». Объяснений пастухи не давали. Просто - не ходим туда в эти дни. И всё.
А вот что интересно: этнограф Карл Линнер, работавший в Гарце в 1890-х, записал рассказ старика из Шайерке. Тот утверждал, что его бабка ходила на Брокен каждую Вальпургиеву ночь до самой старости. Собирала растения, которые, по её словам, «берут силу» только в эту ночь. Тимьян, арнику, белладонну. Последняя - яд и галлюциноген одновременно.
И вот здесь миф начинает перекликаться с реальностью.
Мазь, огонь и танец: что было на самом деле.
Современные этнографы и историки - Карло Гинзбург, Эва Поч, Вольфганг Берингер - в целом сходятся в реконструкции обрядов. Был не один «шабаш», а слои разных практик, наложившихся друг на друга.
Первый слой - аграрный праздник. Костры на холмах. Обход границ полей с факелами. Шум - колотьба в кастрюли, крики - чтобы «прогнать зиму». Маски животных. Молодёжные гулянья с очевидным сексуальным подтекстом.
Второй слой - травничество. Сбор растений в конкретные календарные даты - не суеверие, а эмпирическая фенология. Некоторые растения действительно набирают максимальную концентрацию активных веществ к началу мая. Белладонна, белена, дурман - всё это росло в Гарце.
И третий слой, самый провокационный. Так называемые «летательные мази». Рецепты сохранились в нескольких источниках XV–XVI веков: жир + белладонна + аконит + белена. Мазь наносилась на тело, часто, на слизистые. Алкалоиды впитывались через кожу. Эффект: ощущение полёта, яркие видения, изменённое состояние сознания.
Женщина натирается мазью. Ей кажется - она летит. На гору. На праздник. Она видит других женщин, музыку, огни. Наутро она абсолютно уверена: она там была.
Это не объясняет всё. Но это объясняет многое.
Когда гора стала эшафотом.
Есть ирония в том, что место, связанное с празднованием жизни, стало символом смерти. Ведьмины процессы в Гарце были одними из самых массовых в Европе.
В Кведлинбурге за один только 1589 год сожгли 133 человека - в городе с населением меньше пяти тысяч. Каждый тридцатый житель. Подумайте об этом. Зайдите мысленно в любой подъезд - и представьте, что одной квартиры больше нет. Целиком.
Аббатиса Кведлинбурга - правительница города - использовала процессы для передела собственности. Осуждённые лишались имущества. Доносы поощрялись. Механизм работал как часы: обвинение - пытка - признание - имена сообщников - новые аресты.
Вальпургиева ночь была идеальным триггером. Каждый год - встроенная в календарь причина для новой волны арестов. «В ночь на первое мая вас видели на горе» - и доказать свою невиновность становится невозможно.
Процессы прекратились не потому, что люди поумнели. А потому что закончились подходящие жертвы. И потому что юристы - не священники, а именно юристы - начали задавать неудобные вопросы о допустимости доказательств.
Первое мая, двадцать первый век
Сегодня на Брокен тридцатого апреля поднимаются тысячи людей. Фестиваль «Вальпургис» в Шайерке собирает до двадцати тысяч гостей. Ряженые ведьмы, глинтвейн, файер-шоу, рок-группы на сцене.
Среди ряженых - те, кто относится серьёзно. Неоязычники, викканки, последователницы «зелёного ремесла». Они приходят без костюмов - в обычной одежде. Поднимаются выше, туда, где нет сцен и палаток. Жгут свои костры. Молчат или поют. Что они делают - их дело.
Интересно другое. Смотрители Брокенского национального парка в неофициальных разговорах признают: в ночь на первое мая на вершине фиксируются аномалии в поведении компасов. Мелочь - отклонение на два-три градуса. Скорее всего, связано с составом горных пород и электромагнитными особенностями гранитного массива. Но факт зафиксирован. И объяснён не до конца.
А туман на вершине тридцатого апреля - это уже просто статистика. Он там почти всегда.
То, что осталось в тумане
Вальпургиева ночь - это палимпсест. Текст, написанный поверх текста, поверх ещё одного текста. Праздник плодородия, переписанный в шабаш. Шабаш, переписанный в карнавал. Карнавал, переписанный в туристический аттракцион.
Но если соскрести все слои - что под ними?
Может быть - просто гора. Гранит, мох, туман. Место, где оптический обман создаёт гигантов из теней, а ветер воет в расщелинах так, что хочется приписать ему голос.
А может быть - что-то ещё. Что-то, ради чего травница из Шайерке упрямо карабкалась наверх каждый апрель. Что-то, от чего коровы упираются и мычат и не идут на плодородные склоны. Что-то, что Гёте почувствовал в декабре 1777-го, стоя по колено в снегу на вершине.
Туман на Брокене поднимается с вечера. Что он скрывает - зависит от того, кто смотрит. Или от того, кто смотрит в ответ.