Галина мыла посуду и слышала, как муж ходит по квартире. Вот он прошёл из спальни в коридор, потом на кухню заглянул — она почувствовала его взгляд в спину — и снова ушёл. Так уже третий вечер подряд. Ходит, молчит, смотрит.
— Серёж, ты чай будешь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет.
Один слог. Раньше он говорил «не хочу, спасибо» или «налей чуть-чуть». А теперь — нет, и всё. Галина поставила тарелку на сушилку и вытерла руки полотенцем.
Они познакомились на работе — оба трудились в одной строительной компании, только в разных отделах. Сергей занимался сметами, Галина сидела в отделе кадров. Однажды он пришёл к ней с какими-то документами, задержался дольше, чем нужно, и предложил выпить кофе в буфете. Через полтора года сыграли свадьбу. Дочке Насте сейчас двенадцать, сыну Димке восемь. Семья как семья. Всякое было, но жили.
Галина подошла к окну. Во дворе фонарь мигал — давно надо было звонить в управляющую компанию, да всё руки не доходили. Она смотрела на этот мигающий свет и думала о том, что надо взять себя в руки. Прямо сейчас зайти в комнату, сесть рядом с мужем и поговорить. Нормально поговорить, как взрослые люди.
Антон появился в её жизни восемь месяцев назад. Он пришёл устраиваться на работу — новый менеджер по продажам. Галина оформляла его документы и особо не смотрела. Обычный мужчина лет сорока, чуть старше её. Потом он стал здороваться в коридоре, потом как-то помог дотащить тяжёлые папки с документами до архива, потом они разговорились в курилке — хотя Галина почти не курила, выходила просто подышать. Всё началось как-то само, без резких движений. Незаметно и глупо.
Она не собиралась никакого романа заводить. Честно. Просто с Сергеем последние года два было как-то пусто. Не плохо — именно пусто. Приходил домой, ужинал, смотрел телевизор, засыпал. В выходные — гараж или рыбалка с приятелями. Дети, конечно, были общей темой, но и только. Галина пробовала говорить об этом, он отвечал: «Что ты придумываешь? Всё нормально у нас». Наверное, у него и правда было нормально.
А с Антоном она почувствовала, что её слышат. Он умел слушать — это редкость, она теперь понимала. Спрашивал, как прошёл день, и не уходил в телефон, пока она отвечала. Однажды они засиделись в кафе до закрытия, просто разговаривали. Она вернулась домой — Сергей уже спал. Она стояла в прихожей в темноте и чувствовала себя ужасно. И одновременно — живой. Это было самое страшное.
Всё тянулось месяца четыре. Встречи редкие, осторожные. Галина убеждала себя, что ничего страшного нет, что она всё держит под контролем. А потом в один день поняла, что никакого контроля давно нет, и надо что-то решать. Она пробовала отдалиться от Антона — перестала отвечать быстро, придумывала причины не встречаться. Антон не давил. Это было ещё хуже, чем если бы давил.
И вот три дня назад Сергей пришёл с работы другим. Не злым — именно другим. Молчаливым по-другому. Смотрел на неё иначе. Галина тогда решила, что ей кажется, нервы шалят. Но вчера он убрал её руку, когда она случайно задела его плечо на кухне. Убрал спокойно, без слов. Вот это было уже по-настоящему страшно.
Она зашла в комнату. Сергей сидел в кресле, смотрел в телевизор, но звук был убавлен почти до нуля. Галина села на диван напротив.
— Серёж.
— Чего.
— Ты какой-то… не такой последние дни. Что-то случилось?
Он посмотрел на неё. Долго, спокойно.
— Я знаю, Галь.
Она почувствовала, как что-то обрывается где-то под рёбрами.
— Что знаешь?
— Всё знаю. — он снова повернулся к телевизору. — Иди спать, поздно уже.
— Серёжа, подожди. — голос у неё стал чужим. — Давай поговорим.
— Сейчас не хочу.
— Но ты же сам сказал, что знаешь! Нельзя вот так сказать и уйти в молчанку!
— Я не в молчанке. — он взял пульт и выключил телевизор. — Просто мне надо было время понять, что я вообще думаю по этому поводу. Я пока не понял.
Галина не знала, что говорить. Она ждала крика. Ждала, что он встанет, хлопнет дверью, скажет что-нибудь жёсткое. Она к этому готовилась все три дня — мысленно репетировала, как будет объяснять, оправдываться, просить прощения. А он сидит в кресле и говорит «мне надо понять, что я думаю».
— Откуда ты узнал? — тихо спросила она.
— Это важно?
— Нет. Наверное, нет.
— Вот и я думаю, что нет.
Она просидела ещё минут пять в тишине, а потом ушла на кухню. Налила себе воды, выпила стоя у раковины. Руки немного тряслись. За окном всё мигал фонарь.
Ночью она не спала. Сергей лёг в спальне, она осталась на диване, сказала, что не хочет его беспокоить, — он не возражал. Она лежала и смотрела в потолок и думала о том, как это вообще произошло. Не с ней — она примерно понимала, как это произошло с ней. А с ними. Как они дошли до точки, когда рядом живёт человек, а ты не знаешь, что у него внутри. Когда перестали разговаривать — не ссорились, а именно перестали разговаривать? Она не могла вспомнить конкретного момента. Всё происходило постепенно, как остывает чай, если забыть про него.
Утром она встала раньше всех, собрала детей в школу. Димка ныл, что не может найти вторые кроссовки, Настя требовала денег на какую-то поездку с классом. Галина действовала на автопилоте — бутерброды, портфели, «шапку надень, холодно». Сергей вышел на кухню уже когда дети убежали. Молча налил кофе, сел.
— Серёж, нам надо поговорить нормально. — она остановилась посреди кухни с тряпкой в руках. — Я понимаю, что ты злишься. Имеешь право. Но так нельзя.
— Я не злюсь.
— А что тогда?
Он поставил кружку.
— Галь, я сижу и пытаюсь понять: мне больно потому, что ты — с кем-то другим, или потому, что я вообще не заметил, как ты стала другой? — он говорил медленно, подбирая слова. — Второе, наверное, хуже.
Она опустила тряпку на стол.
— Я не стала другой.
— Стала. Ты давно уже какая-то… далёкая. Я думал, это работа, устала. А оно вон как.
— Ты тоже был далёким. — она не хотела защищаться, но слова вышли сами. — Ты вообще замечал меня последние два года?
— Замечал.
— Серёжа!
— Что? — он поднял на неё взгляд. — Ты думаешь, что если я не устраивал концертов и не ныл, значит, не замечал? Я просто думал, что так и надо. Что мы взрослые, что притёрлись уже, что это нормально.
Галина села напротив. Это был самый длинный разговор за последние полгода, наверное.
— И что теперь? — спросила она.
— Не знаю. — он помолчал. — Ты сама-то чего хочешь?
Вот этого вопроса она и боялась. Именно его. Потому что если честно — она не знала. Антон был живым и тёплым, и с ним она вспомнила, что умеет смеяться просто так. Но там не было ни Насти, ни Димки, ни этой кухни, ни шестнадцати лет, которые они прожили с Сергеем. Там было только сейчас. А сейчас — оно не держит.
— Я хочу, чтобы у нас было хорошо. — сказала она наконец.
— У нас разве плохо было?
— Не плохо. Никак.
Он долго молчал.
— Ладно. — встал, поставил кружку в раковину. — Я на работу. Вечером поговорим ещё.
Она позвонила Антону в обед, вышла на улицу, встала за углом от офиса.
— Мне надо тебе кое-что сказать.
— Он узнал? — Антон не удивился.
— Да.
— Как ты?
— Никак. — она смотрела на голые ветки дерева над головой. — Антон, я думаю, нам надо остановиться. Совсем.
Он помолчал.
— Ты уверена?
— Нет. Но я так думаю.
— Хорошо. — и после паузы: — Ты хороший человек, Галя. Просто так получилось.
— Просто так получилось, — повторила она. — Да.
Она шла обратно в офис и плакала немного, тихо, чтобы не было видно. Не по Антону — или не только по нему. По тому, как всё глупо вышло. Как она умудрилась одновременно потерять почву и там, и здесь.
Вечером Сергей пришёл с работы, и она увидела, что он купил торт. Тот самый, «Птичье молоко» из кондитерской на Садовой, который она любила. Он поставил коробку на стол и стянул куртку.
— Ты чего? — удивилась она.
— Ничего. Настька любит же.
— Ты просто так?
— Галь, я не знаю, что с нами будет дальше. Честно не знаю. Но я пока здесь. И ты здесь. Давай хотя бы чаю попьём нормально, с детьми.
У неё перехватило горло.
— Давай.
Настя обрадовалась торту, тут же потащила Димку мыть руки. Они сидели вчетвером за столом, дети переругивались из-за куска с розочкой, Сергей сказал Димке строго: «Бери без розочки, ты мужчина» — и Галина почему-то засмеялась. Сама не ожидала.
Дети ушли делать уроки. На столе остались крошки и чашки. Галина собирала со стола, Сергей сидел и крутил в руках чайную ложку.
— Серёж.
— М.
— Прости меня.
Он положил ложку.
— Я не знаю пока, как это сделать. — сказал он. — Не потому что не хочу. Просто не знаю.
— Я понимаю.
— Ты мне скажи одно. — он посмотрел на неё. — Это всё? Там?
— Всё.
Он кивнул и встал. Прошёл мимо, задержался на секунду в дверях.
— Посуду потом помою, иди отдыхай.
Она стояла посреди кухни и не двигалась. Это не было прощением — она понимала. И не было всё хорошо. Но это было что-то. Первый нормальный шаг после трёх дней страха и молчания. И фонарь во дворе, она заметила краем глаза, наконец-то перестал мигать — просто горел ровно, как и должен.