Нина позвонила в пятницу вечером, когда я уже разулся и собирался упасть на диван.
— Серёж, ты не против, если Катя завтра приедет? Мы сто лет не виделись, я соскучилась.
Катя — это её институтская подруга. Живёт в Екатеринбурге, приезжает раз в год, от силы два. Высокая, громкоголосая, всегда с каким-то новым мужиком и новой историей про этого мужика. Я к ней нормально отношусь. Ну, подруга и подруга.
— Да без проблем, — говорю. — Надолго?
— На выходные. Она в воскресенье вечером уедет.
Ладно. Два дня — не вечность.
Нина у меня человек компанейский, гостеприимный. Когда приезжает Катя, они могут говорить часами — про всё сразу, перебивая друг друга, смеясь над какими-то своими историями, которые я всё равно не понимаю до конца, потому что начало этих историй было лет пятнадцать назад, ещё до меня. Я обычно в такие вечера либо возился в гараже, либо уходил к соседу Димке смотреть футбол. Всем хорошо.
Катя приехала в субботу около полудня. Позвонила в дверь, я открыл. Стоит с огромной сумкой, в шубе, волосы распущены. Улыбнулась.
— Серёжа, привет! Ты совсем не меняешься.
— И ты, — говорю вежливо, хотя она изменилась. Похудела сильно, под глазами что-то такое... усталое.
Нина налетела на неё из коридора, они обнялись, защебетали. Я взял сумку, отнёс в гостевую комнату и пошёл на кухню — делать бутерброды, потому что есть хотелось, а обед явно откладывался.
За обедом они говорили без остановки. Я в основном молчал и ел. Катя рассказывала про Екатеринбург, про какую-то общую знакомую, которая развелась, и теперь не знает, что делать с ипотекой. Нина охала, качала головой. Потом они перешли на работу, потом на детей — у Кати дочка, семь лет, осталась с бабушкой.
— А ты как вообще? — спросила Нина. — Ты мне по телефону что-то недоговаривала.
Катя помолчала секунду, повертела вилку в руках.
— Да всё нормально. Потом расскажу.
Я понял, что это сигнал — «потом» значит без тебя, Серёжа. Встал, сказал, что съезжу в магазин, надо кое-что докупить. Нина кивнула с благодарностью. Она всегда умела говорить глазами.
В магазине я проторчал дольше, чем нужно. Взял всё, что планировал, потом ещё постоял у витрины с инструментами, поговорил с мужиком у кассы про машины. Вернулся часа через полтора.
На кухне было тихо. Нина сидела одна, подпирала щёку рукой. Увидела меня, выпрямилась.
— Убрали от тебя мужика? — спросил я, разбирая пакеты.
— Он сам ушёл. Три месяца назад. — Нина говорила тихо, не глядя на меня. — Она мне сегодня рассказала. Я не знала. Она никому не говорила.
— Ушёл — это как? Насовсем?
— Насовсем. К другой. Они уже три года... — Нина не договорила.
Я поставил пакет на стол. Ничего себе.
Катя вышла из комнаты примерно через полчаса. Глаза красноватые, но держится. Села, взяла кружку с чаем, который уже, наверное, остыл.
— Извини, — говорит мне. — Развела тут нюни.
— Брось, — говорю. — Всё нормально.
— Ничего нормального. Сижу реву у чужих людей.
— Ты не чужая, — говорит Нина.
— Серёже точно чужая. Он меня терпит из вежливости.
Я хмыкнул.
— Катя, я тебя прекрасно переношу. Особенно когда ты молчишь.
Она засмеялась. Негромко, но засмеялась. Нина тоже. Лёд немного сошёл.
Вечером мы сидели все втроём. Нина достала вино, я поставил сыр и виноград. Включили какой-то фильм, но никто особо не смотрел — больше говорили. Катя постепенно расходилась. Оказалось, что Андрей — так звали её мужа — познакомился с этой женщиной ещё на корпоративе три года назад. Сначала Катя ничего не замечала. Потом стала замечать, но он всё отрицал. Потом перестал отрицать, но сказал, что это несерьёзно. А потом пришёл и сказал, что уходит.
— Я его спросила: ты её любишь? — говорит Катя, и голос у неё ровный, но руки держат бокал слишком крепко. — Он говорит: не знаю. Представляешь? Не знаю. Семь лет вместе, ребёнок, и он не знает.
— Мужики вообще редко знают, — говорит Нина и смотрит на меня.
— Я знаю, — говорю.
— Ты? — Нина приподнимает бровь.
— Я знаю. Я тебя люблю. Это просто.
Нина смотрела на меня секунду, потом отвернулась, но я видел, что ей приятно.
— Повезло тебе, — говорит Катя Нине. — Я тоже думала, что мне повезло.
Мы помолчали. Фильм всё шёл на экране, герои там что-то выясняли, но это уже никого не касалось.
— Слушай, — говорю я, — а дочка как? Она понимает что-нибудь?
— Семь лет. Понимает больше, чем я хотела бы. — Катя опускает взгляд. — Спрашивает, почему папа живёт у тёти Оли. Я говорю — работает там. Долго. Она верит пока.
— Пока — это хорошее слово, — говорит Нина.
— Ужасное слово.
Разошлись поздно. Нина пошла укладываться, я задержался на кухне — убрал бокалы, вытер стол. Катя сидела и смотрела в окно, где ничего не было видно, только темнота и огни соседнего дома.
— Ты не ложишься? — спросил я.
— Не хочу. Когда лежу и тишина, думать начинаю. Лучше уж сидеть.
Я понял это. Сам так бывало — в какой-то период, давно, когда мы с Ниной чуть не расстались. Лежишь, и мысли идут по кругу, и каждый круг немного хуже предыдущего.
— Хочешь, расскажу тебе про нашу кошку? — говорю.
Катя удивлённо смотрит на меня.
— Про кошку?
— Ну да. Она у нас три года назад пропала на две недели. Нина тогда рыдала каждый день. Объявления везде расклеили. Соседей обошли. А кошка оказалась в подвале соседнего дома — мышей гоняла. Пришла сама, довольная, морда наглая. Нина её обнимала и ругала одновременно.
— И что? — говорит Катя, но уже немного мягче.
— Ничего. Просто иногда помогает думать не о том, о чём думается.
Она помолчала.
— У тебя это получается — не думать?
— Плохо, — честно говорю. — Но стараюсь.
Катя поднялась, одёрнула свитер.
— Спокойной ночи, Серёжа. Ты неплохой, оказывается.
— Я всегда был неплохой. Просто незаметный.
Она усмехнулась и ушла. Я ещё постоял, посмотрел в окно. Подумал — странно, как человека узнаёшь не тогда, когда он смеётся и рассказывает истории, а когда замолкает.
Утром я встал раньше всех. Сделал кофе, пожарил яичницу на троих. Нина вышла, удивилась.
— Ты готовишь?
— Иногда могу. По большим праздникам.
— Какой праздник?
— Воскресенье.
Нина взяла кружку, чмокнула меня в щёку, что делала нечасто — просто так, без повода.
Катя вышла причёсанная, в другой одежде, выглядела бодрее. Увидела яичницу, говорит:
— Серёжа, ты меня удивляешь.
— Это потому, что ты ожидала мало, — говорю.
За завтраком говорили ни о чём — о погоде, о том, что весна никак не начнётся, о какой-то передаче, которую Нина видела по телевизору. Хорошо говорили. Легко.
После завтрака я сказал, что поеду в гараж — там давно надо было кое-что разобрать. На самом деле мог и не ехать, но чувствовал, что им надо побыть вдвоём. Последний день всё-таки.
— Долго? — спросила Нина.
— Часа три, не больше.
— Хорошо. Мы тогда пройдёмся по магазинам.
В гараже я провозился с какой-то ерундой, потом просто сидел на старом стуле и думал. Не о Кате, не об Андрее — о своём. О том, как семь лет назад мы с Ниной поругались так, что я уехал к матери на три дня, а потом не знал, как вернуться. Как топтался у подъезда, курил, хотя давно бросил, и не мог заставить себя нажать на кнопку звонка. Потом Нина сама открыла дверь — она видела меня из окна, оказывается, — и сказала только: «Ну, заходи, чего стоишь». И я зашёл. И с тех пор, в общем, больше никуда не уходил.
Вот в чём весь секрет, думал я. Не в том, чтобы не ссориться и не делать глупостей. Глупости все делают. А в том, чтобы потом — зайти. Или открыть дверь.
Когда я вернулся домой, женщины пили чай и хохотали над чем-то. Я разулся, прошёл на кухню.
— Что смешного?
— Не поймёшь, — говорит Нина.
— Студенческое, — говорит Катя и всё равно смеётся.
— Ладно. Мне чай оставили?
Оставили. Я сел, налил себе, взял печенье. Слушал, как они смеются. Смотрел на Нину — как она запрокидывает голову, как машет рукой, когда что-то рассказывает. Двадцать лет смотрю на неё и всё равно смотрю.
Катя уехала около шести. Нина вызвала ей такси, мы все трое постояли у подъезда. Прощались.
— Спасибо вам, — говорит Катя. — Я не знала, что так нужно было приехать.
— Приезжай не раз в год, — говорит Нина. — Приезжай, когда плохо.
— Буду знать теперь.
Такси подъехало. Катя обняла Нину, потом, неожиданно для меня, обняла и меня — коротко, по-дружески.
— Береги её, — говорит тихо.
— Стараюсь, — говорю.
Машина уехала. Мы с Ниной стояли на улице. Было уже холодно, Нина поёжилась, я накинул ей на плечи руку.
— Она ничего, — говорю.
— Ты думал — она пустая.
— Я так не думал.
— Думал, думал. По глазам вижу.
— Ну, — говорю, — немного думал. Ошибся.
Нина помолчала.
— Ей сейчас очень тяжело. Одна, с ребёнком, и непонятно, что дальше.
— Справится.
— Откуда ты знаешь?
— Она такая. Видно.
Нина посмотрела на меня.
— Ты весь выходной был очень... хорошим. Я заметила.
— Я всегда хороший.
— Нет, — говорит она серьёзно. — Не всегда. Но эти два дня — да.
Мы поднялись домой. Нина пошла убирать гостевую комнату, я стал разогревать ужин. Слышал, как она ходит там, переставляет что-то. Потом вышла, встала в дверях кухни.
— Серёж.
— Чего?
— Ничего. Просто так.
Я обернулся. Она стояла и смотрела на меня так, как смотрит редко — спокойно, без слов, и в этом взгляде было что-то такое, что не надо переводить.
— Иди сюда, — говорю.
Она подошла, встала рядом, прислонилась плечом. Мы оба смотрели на плиту, где грелся суп.
— Ты бы так не сделал? — спросила она тихо.
Я понял, про что она.
— Нет.
— Почему?
Я подумал секунду.
— Потому что я не идиот. И потому что незачем.
Нина чуть усмехнулась.
— Красиво сказал.
— Как умею.
Она взяла мою руку, сжала. Я сжал в ответ. За окном было темно, на улице ветер гнул ещё голые деревья. Весна никак не хотела начинаться по-настоящему, но обещание её уже чувствовалось — в каком-то особом запахе воздуха, в том, что светать стало раньше.
Мы стояли вот так, плечом к плечу, и больше ничего не нужно было говорить. Иногда лучшее, что есть у двух людей — это когда можно молчать и не объяснять.
Потом Нина сказала: «Суп убежит» — и я убавил огонь.
И всё. Вот и весь выходной.