Ноябрь высасывал из города остатки тепла, придавливая его к асфальту серым, как застиранная простыня, небом. Снег, выпавший ночью, к утру превратился в ледяную кашу, перемешанную с угольной гарью и радужными пятнами солярки. Ноги в ботинках мгновенно промокали, коченея от сырости.
Термометр на стене вокзала замер на плюс одном — та самая мерзкая точка, когда все течет, но ничего не сохнет. В воздухе стояла взвесь из выхлопных газов, застарелого перегара и смрада гнилой капусты из овощных рядов. Центральный рынок, расположенный сразу за автовокзалом, представлял собой государство в государстве.
Периметр очерчивали бетонные плиты забора, местами покосившиеся, местами пробитые. Вход охраняли ворота из арматуры, покрашенные в психиатрический зеленый цвет, который теперь висел лохмотьями, обнажая слой бурой ржавчины. В шесть утра дежурный охранник с заплывшим лицом, матерясь на заедающую задвижку, лязгал цепью, и железные створки с натужным скрипом расходились.
Внутри густел хаос, замешанный на сыром дереве и дешевом парфюме. Железные контейнеры стояли друг на друге, покрытые слоем многолетней пыли. Прилавки из неструганных досок чернели от влаги и гнулись. На вешалках, пахнущих мокрой псиной, кисли турецкие свитера «Бойс» и китайские пуховики, из швов которых лез вонючий куриный пух.
Джинсы-варенки после первой же носки оставляли на ногах несмываемые синие разводы, похожие на трупные пятна. На прилавках склизли синюшные ножки буша, оттаявшие наполовину. Рядом громоздились ящики с паленой водкой «Распутин»: голограмма на этикетке косила, а клей вылез по краям серыми соплями.
Из ларька со сломанной вывеской хрипел «Владимирский централ». Динамики захлебывались басами, вибрируя вместе с тонким листовым железом стен. Рынком владел Гурам. Его кабинет находился на втором этаже кирпичного административного здания в центре территории. Окна кабинета смотрели на торговые ряды.
Быки Гурама в потертых кожанках и засаленных трениках месили грязь между рядами. Один постоянно сплевывал сквозь щель в зубах, другой чесал подмышку, поглядывая на часы. Милицейские «уазики» проползали мимо, подпрыгивая на ухабах, патрульные сверлили взглядом трещины на лобовом стекле. «Своя зона, свои правила».
Семен Иванович примостился у края ворот в семь утра, стараясь не кашлять. В груди снова заклокотало. Старое пальто из драпа, пахнущее нафталином и вчерашним супом, висело на его исхудавшем теле, как на вешалке. Поднятый воротник колол небритую щеку. Под пальто был коричневый шерстяной пиджак, купленный еще в 80-м году.
На левом лацкане пиджака, тускло отсвечивая в пасмурном свете утра, висели две награды. Орден Славы третьей степени с помятым краем и потемневшим от пота и времени серебром. Пятиугольная колодка с георгиевской лентой выцвела. Рядом — Георгиевский крест, серебряный, тяжелый, награда отца. Семен Иванович надевал их каждое утро.
Перед ним стоял ящик из-под «Голдена». Сверху — пожелтевший труд, залитый чайным пятном. В граненом стакане, щербатом по краю, чернели семечки. Рядом лежали кульки, скрученные пальцами, не гнущимися от артрита. Самосад Семен Иванович резал старым опасным лезвием, отчего пальцы навсегда въелись в желтую никотиновую корку.
Поток людей не прекращался. Женщины в тяжелых шубах из искусственного меха тащили клетчатые сумки-баулы. Мужчины в куртках из свиной кожи сплевывали на асфальт. Пенсионеры в выцветших болоньевых плащах искали продукты подешевле. Жижа чавкала под подошвами, засасывая окурки и обрывки чеков.
Прохожие шли, втянув головы в плечи, с лицами цвета сырого теста. К ящику подошел мужчина в замасленной рабочей робе. От него пахло соляркой.
— Слышь, дед, сыпани на сотку! — буркнул рабочий, вытирая нос рукавом.
Семен Иванович принял засаленную влажную купюру. Пальцы с распухшими суставами двигались с трудом, но кулек свернули плотно.
Андрей разгладил бумажку на колене, ладонь ощутила грубую ткань 80-го года выпуска, и он спрятал ее во внутренний карман к остальным трем. Хватит на хлеб, молоко и половину пачки дешевого чая.
Пенсию задерживали третий месяц. В животе у Семена Ивановича предательски заурчало, напоминая о пустом холодильнике и пачке прогорклого геркулеса. В сберкассе говорили: «Денег нет, ждите». В 11:15 со стороны администрации показались двое. Местные знали их. Ржавый и Кекс. Пехота бригады Гурама. Сборщики.
Ржавому исполнилось двадцать пять. Широкое лицо, тяжелая нижняя челюсть, рыжие волосы, выстриженные под машинку. Черная кожаная куртка спускалась до середины бедра. Спортивные штаны с лампасами были заправлены в высокие ботинки.
Кексу едва исполнилось двадцать два, но лицо уже осунулось, под глазами залегли тени. Фиолетовый пуховик лоснился от жира на манжетах. Он нервно жевал стиморол, гоняя его по рту с хлюпаньем. Взгляд бегал по кошелькам прохожих.
Они шли, не уступая дороги. Прохожие шарахались в стороны. Ржавый подходил к палаткам. Торговцы, завидев его, уже держали деньги в руках. Никаких разговоров. Купюры переходили из рук в руки. Ржавый небрежно запихивал их в кожаную барсетку, болтавшуюся на запястье.
Кекс стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел по сторонам, оценивая обстановку. Сборщики закончили обход и направились к выходу. Ржавый остановился, достал пачку «Мальборо». Кекс тут же щелкнул бензиновой зажигалкой.
Ржавый глубоко затянулся, выпустил струю дыма в серое небо. Его взгляд упал направо, на старика у ворот. Ржавый швырнул спичку в лужу. Он шагнул к ящику. Кекс двинулся следом, надувая розовый пузырь из жвачки. Пузырь лопнул с сухим треском.
— Слышь, дед! — Ржавый выплюнул окурок под ноги старику. — Бизнес прет!
Семен Иванович посмотрел на его начищенные ботинки, на которых уже осела рыночная пыль. Промолчал, только сильнее сжал край мокрой газеты.
— Я с тобой говорю, — Ржавый сделал еще шаг.
Носок его ботинка почти касался ящика.
— Гурам сказал, платят все. Ты место занимаешь, плати.
— Я это... я тут за чертой, — шепнул старик, чувствуя, как сводит желудок от голода. — Земля же общая.
— Что ты зажимаешь? — Кекс лопнул пузырь жвачки, обдав старика запахом химозной дыни. — Юрист, *бля*! У нас везде наша земля. Гони сотку, пока ящик не сожрал.
Семен Иванович посмотрел на свои руки. Кожа, пергаментная и тонкая, обтягивала костяшки.
— Нет у меня сотки, — сказал он. — Четыре стакана продал. Мелочь.
— Меня не волнует, — отрезал Ржавый.
Он ударил правой ногой. Ботинок врезался в бок ящика. Гнилые доски хрустнули. Ящик опрокинулся. Граненый стакан вылетел, ударился об асфальт и разлетелся на три крупных осколка. Черные семечки веером рассыпались по серой, мокрой жиже. Кульки с самосадом упали в грязь. Газетная бумага мгновенно промокла, табак превратился в бурую кашу. Семен Иванович охнул. Он медленно наклонился, пытаясь спасти хотя бы один сухой кулек.
Ржавый наступил тяжелым ботинком на руку старика. Придавил пальцы к асфальту. Семен Иванович замер. Он не вскрикнул, только стиснул зубы.
— Я сказал, бабки гони!
Ржавый надавил сильнее. Затем он убрал ногу, схватил старика за лацкан пальто и резко дернул вверх. Пуговицы пальто не выдержали, отлетели. Полы распахнулись. Ржавый увидел пиджак. Увидел серебро. Глаза его сузились.
— Гля, Кекс! Антиквариат!
Ржавый потянул руку к пиджаку, пахнущему старым жильем.
— Рыжье, не?
— Серебро, походу, — Кекс прищурился, сплевывая на асфальт. — В ломбард сдать, на пиво хватит.
Семен Иванович дернулся, пытаясь вырваться.
— Не трогай, — выдохнул он.
— Заткнись, — Ржавый размахнулся и ударил старика ладонью по лицу.
Удар был тяжелым, голову Семена Ивановича отбросило назад. Нижняя губа лопнула, брызнула кровь. Ноги подогнулись. Он начал падать. Ржавый не дал ему упасть. Он вцепился в орден и крест. Раздался сухой треск, и Ржавый рванул серебро на себя.
Ткань старого пиджака лопнула с сухим противным звуком. Булавки больно царапнули кожу груди. Старик завалился на спину, локтем угодив в жижу. Холодная вода моментально просочилась за воротник, обжигая спину.
Ржавый посмотрел на добычу в своей ладони. На серебре остались висеть клочки коричневой шерсти.
— Пойдет, — усмехнулся он. — Считай, за аренду внес. Еще раз увижу — прибью. Понял, дед?
Он сунул награды в карман куртки. Кекс загоготал. Они развернулись и, не оглядываясь, пошли вдоль забора к парковке, где стоял их черный джип.
Семен Иванович лежал на земле. Небо над ним было серым и низким. Кровь с разбитой губы стекала на подбородок, капала на шею. Он перевернулся набок, уперся ладонями в асфальт, грязь забилась под ногти. Он с трудом подтянул колени и встал.
Вокруг стояли люди. В двух метрах женщина, торгующая шерстяными носками, поправляла товар, старательно глядя в сторону. Мужчина с сумкой изучал расписание автобусов. Парни у ларька отвернулись. Тишина. Никто не подошел. Никто не протянул руку. Рынок жил своей жизнью, в которой не было места чужой беде.
Семен Иванович вытер кровь тыльной стороной ладони, посмотрел на пиджак. На месте наград зияла дыра с торчащими белыми нитками. Он наклонился, подобрал осколок стакана — толстое острое стекло — и положил его в карман пальто. Развернулся и, припадая на правую ногу, медленно побрел к трамвайной остановке.
Квартира располагалась на первом этаже панельной пятиэтажки. Окна выходили на пустырь, заросший бурьяном. На кухне горела тусклая сорокаваттная лампочка. Стены были выкрашены синей масляной краской до середины. Выше шла побелка.
Андрей сидел на кухне, тупо глядя на цветок на клеенке, прожженной сигаретой. Ему было сорок. Седина на висках казалась грязной в цвете тусклой лампочки. Синяя роба впитала запах мазута и застарелого пота, который не брало ни одно мыло. Входная дверь скрипнула. Андрей поднял голову.
На пороге стоял отец. Семен Иванович тяжело дышал. Пальто было распахнуто. Пуговиц не было. На подбородке запеклась кровь. Воротник рубашки потемнел. Он снял шапку и не стал вытирать ноги. Андрей встал, подошел. Снял с отца пальто, повесил на крючок. Пальто тянуло сыростью и табаком. На коричневом пиджаке слева зияла дыра. Наград не было.
Андрей посмотрел на лицо отца. Губа опухла. На скуле уже темнел синяк. Отец смотрел в стену, молчал. Андрей взял его под локоть, провел на кухню, посадил на табурет, открыл кран, намочил полотенце, вытер кровь с подбородка и шеи. Семен Иванович один раз дернулся, когда ткань коснулась губы, потом снова застыл.
Андрей поставил чайник, зажег газ. Конфорка плюнула синим пламенем, обдав кухню запахом несгоревшего газа. Достал чай, налил кипяток в заварник, поставил перед отцом кружку.
— Пей!
Семен Иванович взял кружку двумя руками. Пальцы дрожали. Он сделал два глотка, поставил кружку обратно. Он не спросил, где были люди, не сказал ни слова про рынок.
Андрей вышел в комнату, открыл шкаф. На нижней полке лежал брезентовый вещмешок. Он достал его и развязал. На кровать легли шапка, перчатки, моток шнура, рулон армированного скотча, тяжелый фонарь. На дне был нож в ножнах. Андрей вынул нож, проверил лезвие большим пальцем, убрал обратно. Снял робу, надел темные джинсы, черный свитер, старую куртку. Скотч, шнур и фонарь разложил по карманам. Нож закрепил на ремне за спиной.
Он вернулся на кухню. Семен Иванович сидел так же, кружка была пуста.
— Иди спать, — сказал Андрей.
Он отвел отца в комнату, снял ботинки, укрыл одеялом, выключил свет. Отец повернулся к стене. Он не пытался удержать Андрея и не задавал вопросов. Это было их молчание, привычное, как общий коридор на этаже. Андрей в прихожей зашнуровал ботинки, натянул шапку, открыл дверь и вышел. Замок щелкнул.
На улице было темно. Грязь начала подмерзать. Андрей шел быстро и ровно. Он шел к автовокзалу. У киосков у автовокзала горел тусклый свет. Пахло пивом и выхлопом. Между киосками стояли пустые ящики. На одном сидел Сиплый. Грязная куртка, щетина, взгляд мутный.
Андрей купил бутылку дешевой водки и пачку сигарет. Поставил водку на ящик, сигареты рядом. Сиплый посмотрел на бутылку, потом на Андрея.
— Чего надо?
— Ржавый, Кекс. Где эти трутся?
Сиплый задрожал, прижимая бутылку к груди.
— В «Спартаке» они, в сауне, у вокзала, на улице Строителей. Там их джип стоит, а они там часто.
Андрей кивнул, развернулся и ушел.
Улица Строителей была в глубине дворов. Андрей дошел за полчаса. Сауна «Спартак» была в бывшей котельной. Окна заложили кирпичом, перед входом горел фонарь. На асфальте стоял черный «Гранд Чероки». Андрей встал в тень у мусорных баков, достал сигарету, прикурил, прикрыв огонь ладонью. Курил медленно. Потом сигарету потушил и убрал. Он ждал.
Через два часа дверь открылась. Вышли четверо. Две девушки и двое мужчин. Андрей узнал Ржавого и Кекса. Оба были в хлам. От Ржавого несло хлоркой и перегаром. Кекс, пошатываясь, пытался попасть ногой по пустой жестянке из-под пива, но каждый раз промахивался, матерясь себе под нос.
Ржавый достал что-то из кармана. Поднял к свету.
— Смотри, — сказал он. — Серебро. Завтра сдадим.
Андрей увидел Георгиевский крест. К серебру прилипла коричневая ткань. Ржавый убрал награды обратно. Девушки сели назад. Кекс сел за руль. Ржавый — рядом. Джип выехал со двора.
Следующий день Андрей провел в гараже на окраине. Гараж был чужой, но ключ у Андрея был давно. Внутри пахло бензином и резиной. В углу стояли канистры. Он нашел три пустые по двадцать литров. Пошел на заправку и купил шестьдесят литров АИ-92. Платил наличными. Чеки не брал. Принес канистры обратно, потом достал из ящика толстую стальную проволоку. Нарезал куски, сложил в рюкзак. Туда же положил кусачки и плоскогубцы.
Вечером он вернулся домой. Семен Иванович сидел перед выключенным телевизором. Андрей сварил макароны, открыл тушенку. Поели молча. Отец ел медленно и аккуратно. Андрей следил, чтобы у него была вода и чай. Больше он ничего не делал. Он не жалел, он не успокаивал. Он просто был рядом. В десять Семен Иванович лег. Андрей дождался, когда в комнате станет тихо. Потом надел куртку и ботинки, взял рюкзак.
Канистры он вынес по одной: сначала на лестничную площадку, потом на улицу. Три канистры поставил у стены дома в тени. Ночь была холодная. Во дворе не было людей. Он взял первую канистру и пошел. Потом вернулся за второй, потом за третьей. Шел ровно, без спешки. Он знал, что патрулей ночью почти нет, а если и есть, они едут по центральным улицам. Здесь был спальный район.
К рынку он подошел со стороны пустыря. Забор там был из бетонных плит. Между плитами были щели. Андрей поставил канистры на землю, перебросил рюкзак через забор, подпрыгнул. Ухватился за край плиты, подтянулся, перелез. Спрыгнул в грязь. Потом протянул руку через щель и по очереди втащил канистры. На территории было темно. Горел один прожектор на здании администрации.
У ворот стояла будка охраны. В окне горел свет. Андрей видел силуэты двух охранников. Они сидели за столом. На столе стояла бутылка. Они играли в карты. Андрей подошел к будке. Дверь открывалась наружу. Он достал проволоку. Продел в ручку. Намотал другой конец на прутья решетки. Затянул плоскогубцами. Сделал несколько витков. Проволоку перекусил и загнул конец, чтобы не цеплялся. Снаружи дверь уже не открывалась. Изнутри они смогут выбить, но это займет время.
Андрей вернулся к канистрам. Открутил крышку первой. Запах бензина ударил в нос. Он пошел вдоль рядов с одеждой. Поливал деревянные прилавки. Лил на брезент палаток. В темноте было слышно, как бензин впитывается в сухое дерево. Он взял вторую. Подошел к зданию администрации. Там были деревянные двери и ступени. Он полил двери, рамы и ступени. Крышку не закручивал до конца, чтобы не тратить время.
Третью он отнес к складу с паленой водкой. Коробки стояли плотными штабелями. Он лил по низу и по бокам. Картон быстро темнел. Пустые канистры он отнес к забору и перебросил на пустырь. Рюкзак тоже перекинул. Потом достал спички. Он зажег одну спичку и бросил на прилавок. Огонь пошел сразу. Ударил жар. Доски вспыхнули. Пламя побежало по брезенту.
Вторую спичку он бросил на ступени администрации. Двери занялись по кромке. Огонь пошел вверх. Третью он бросил к складу. Там пламя вышло сразу, коротко и ярко, потом стало ровным. Андрей не смотрел. Он подошел к забору, подтянулся, перелез и спрыгнул на пустырь. Забрал рюкзак. Канистры поднял и отнес в сторону. Потом бросил их в грязь под кусты. Пошел быстрым шагом.
За спиной стало светлее. Сначала от прожектора, потом от огня. Через минуту послышались крики из будки. Потом удар по стеклу. Еще удар. Андрей не ускорился. Он шел туда, где жили Ржавый и Кекс. Квартира у них была в панельной девятиэтажке. Адрес Андрей узнал днем. Он не спрашивал в лоб. Он сходил в пару мест, где сидели люди с рынка, и слушал. В таких местах адреса не скрывают. Их продают за бутылку или за то, что ты просто вовремя ушел и не задавал лишних вопросов.
Джип стоял на парковке у подъезда. Андрей прошел мимо, не глядя прямо. Встал в тень за углом дома. Снял перчатки и снова надел. Проверил карманы. Скотч и шнур были на месте. Фонарь тоже.
В шесть утра открылась дверь подъезда. Вышли Ржавый и Кекс. Вид у них был помятый. Кекс зевал, Ржавый курил. Они шли к джипу. Кекс подошел к водительской двери, достал ключи. Андрей сделал три шага, левой рукой закрыл Кексу рот, правой ударил ребром ладони по шее. Кекс обмяк. Андрей подхватил его и уложил на землю у машины так, чтобы со стороны подъезда не было видно.
Ржавый услышал и обернулся.
— Чё за...
Он потянулся рукой к внутреннему карману. Андрей ударил ногой по колену. Раздался хруст. Ржавый сел на асфальт и попытался крикнуть. Андрей ударил его кулаком в челюсть. Ржавый упал на бок. Андрей поднял ключи, открыл багажник, подтащил Кекса и забросил внутрь. Потом поднял Ржавого.
Ржавый стонал и пытался цепляться руками. Андрей ударил его локтем в грудь, чтобы сбить дыхание, и бросил в багажник рядом с Кексом. Заклеил им рты скотчем, связал руки шнуром, захлопнул крышку. Он сел за руль, завел двигатель, вывел машину со двора, ехал спокойно, без рывков.
Пожар на рынке уже начинался, но отсюда его не было видно. Через сорок минут он свернул на грунтовку, ушел в лесополосу. Проехал дальше, пока не исчезли огни трассы. Заглушил мотор, открыл багажник.
Ржавый и Кекс были в сознании. Глаза у них бегали. Скотч был мокрый от слюны. Кекс пытался вывернуться. Ржавый мычал и дергался. Андрей вытащил их на землю. Уложил на живот. Не бил. Сначала проверил оружие. Он расстегнул куртку Ржавого, достал ТТ, вынул магазин, передернул затвор. Патрон упал в траву. Пистолет бросил в сторону, потом обыскал Кекса, нашел револьвер, разрядил и бросил рядом.
Андрей вернулся к джипу, открыл переднюю пассажирскую дверь и дернул ручку бардачка. Внутри, поверх пачки накладных и кассет, лежали Орден Славы и Георгиевский крест. Видимо, Ржавый бросил их туда, когда садился в машину. Андрей взял награды, сдул с них пыль и убрал во внутренний карман своей куртки.
В багажнике джипа лежала монтировка. Андрей достал ее, подошел к Ржавому. Ржавый дернулся и попытался отползти. Андрей наступил ему на голень, чтобы зафиксировать. Он поднял монтировку, ощущая ее привычный вес. Ударил по голени Ржавого. Звук был как от сухой ветки, короткий и звонкий. Ржавый забился в траве, скотч на его рту надулся пузырем от крика. Андрей переступил через него и так же методично, как на работе в ЖЭКе, перебил колени Кексу. Никакой ярости, только тяжелый, потный труд.
Он бросил монтировку обратно в багажник, снял скотч с их лиц. Они кричали. Воздух был холодный. Крик уходил в лес.
— Оружие рядом, — сказал Андрей. — Лежит в траве. Кричите дальше. Может, услышит.
Он сел в джип, закрыл дверь, завел мотор, уехал, не оглядываясь.
Карьер был в десяти километрах. Андрей подъехал к краю, остановился, вышел, поставил коробку в нейтраль, отпустил ручник, толкнул машину. Джип покатился, перевалился через край и рухнул вниз. Металл ударился о камни, слышно было, как лопнуло стекло. Андрей спустился, открыл дверь. Внутри пахло пластиком и бензином. В багажнике он нашел пластиковую бутылку с остатками топлива, облил салон и сиденье. Вышел, бросил спичку. Огонь пошел по ковролину и пластмассе. Дым стал густым.
Андрей поднялся наверх, пошел к трассе пешком. Рюкзак он не нес, нож был на месте. Награды были во внутреннем кармане.
Утром над городом стоял запах гари. Капитан Колесников вылез из «уазика», морщась от изжоги. Во рту стоял кислый привкус вчерашнего ужина. Он закурил, кашляя до слез, и поплелся к воротам рынка. Рынок выгорел почти полностью. Администрация стояла без крыши. Балки обуглились. Ряды стали кучами пепла. Металлические каркасы торчали из грязи. Пожарные сворачивали рукава. Вода текла по асфальту и становилась черной.
У ворот стоял Гурам. Дорогое пальто было в пепле. Цепь на шее блестела. Он орал на всех подряд.
— Ты понимаешь, какие это деньги? — кричал он Колесникову. — Это поджог. Найди мне того, кто это сделал. Я вас всех подниму.
Колесников смотрел на него и молчал. Потом сказал:
— Не ори. Охрана жива.
— Жива. Их проволокой снаружи закрыли. Пока они стекло били, пока вылезли, все пошло.
Колесников прошел по периметру. Он смотрел на выгоревшие места. Огонь начинался в нескольких точках. Это было видно. В таких случаях редко бывает случай. В таких случаях обычно бывает человек, который пришел ночью и делал работу. К нему подошел сержант.
— Товарищ капитан, — сказал сержант. — Заявление поступило. Пропали двое. Рыжанов и Ксенофонтов. Ржавый и Кекс. И машина их пропала. Черный джип.
Колесников остановился. Сигарета догорала в пальцах.
— Люди Гурама, — сказал он.
— Так точно. Сожительница заявила.
Колесников бросил окурок в лужу. Пошел к воротам. Там стояла толпа торговцев. Люди смотрели на пепел, некоторые плакали, большинство молчали.
— Кто видел ночью чужих? — громко спросил Колесников.
Ответа не было. Люди отводили глаза. Они не хотели говорить и не хотели слушать. Колесников подошел к старухе, у которой нос покраснел от холода.
— Слышь, мать! — он протянул пятерку. — Носки есть теплые, а то ноги совсем зашлись?
Она сунула деньги в карман фартука.
— Вчера Ржавый деда Семена прессовал. Медали прям с мясом сорвал. Дед ушел весь в кровище. Живет вон там, в пятиэтажках. В ЖЭКе спроси. Он рядом живет. Пятиэтажки за пустырем.
Колесников пошел к машине.
— В отдел, — сказал он водителю.
В кабинете он снял куртку и сел за стол. Взял телефон. Позвонил в адресное бюро. Диктовал данные коротко. Через десять минут у него был адрес. Колесников записал фамилию сына, положил трубку и подошел к железному сейфу в углу кабинета. Там хранилась внутренняя картотека группы «Риск»: ранее судимые, контуженные, вернувшиеся из горячих точек. Он перебрал пожелтевшие картонные карточки на букву «С». Нашел нужную. Андрей Семенович. Год рождения 1954. Служба в ДРА. Саперная рота. Тяжелое ранение. Контузия. На учете не состоит, приводов не было, но пометка участкового имелась. Замкнут. Профессиональные навыки обращения с ВВ.
Колесников закрыл папку. Теперь все сходилось. И точечные очаги возгорания, и хитрая ловушка для охраны, и отсутствие свидетелей. Звонили из патруля.
— Машину нашли! — сказал голос. — Джип! В карьере! Сгорел полностью! Внутри никого!
Колесников поехал туда. Он вспомнил слова старухи: «С мясом!» Награды сорвали и унесли. Потом они оказались в машине. Потом машина сгорела. Рация зашипела.
— Нашли пропавших, — сказал дежурный. — Живые, в лесополосе, поломанные. Скорая увезла во вторую горбольницу. Травматология.
Колесников поехал в больницу. В травматологии пахло хлоркой. Врач встретил его у палаты.
— Переломы тяжелые, — сказал врач. — Тупой тяжелый предмет. Били целенаправленно. Долго лечиться.
— В сознании?
— Да, но говорить не хотят.
Колесников вошел. На койках лежали Ржавый и Кекс. Ноги в гипсе, на растяжках. Лица бледные. Кекс отвернулся к стене. Колесников сел к Ржавому.
— Кто вас так сделал?
Ржавый сглотнул, посмотрел в сторону двери.
— Никто. Упали!
Колесников кивнул.
— Джип тоже сам в карьер упал?
Ржавый молчал, потом выдавил:
— Претензий нет, заявления писать не будем.
Колесников встал. Он смотрел на них еще пару секунд. Он видел, что они боятся не милиции и не Гурама. Они боялись человека, который работал молча.
— Выздоравливайте, — сказал он, — раз упали.
Он вышел. На Парковую он приехал днем. Подъезд был без домофона. Первый этаж. Дверь номер три. Звонок не работал. Он постучал. Открыл Андрей. Синяя роба, рукава закатаны, лицо спокойное.
— Андрей Семенович? — спросил Колесников.
— Да.
— Капитан Колесников, уголовный розыск. Войти можно?
Андрей отступил. Колесников вошел. В квартире было бедно, но чисто. В комнате работал телевизор.
— Отец где? — спросил Колесников.
— Дома, — ответил Андрей. — В комнате.
Колесников прошел на кухню. На плите кипела кастрюля. На столе лежала картошка. Андрей чистил картошку. Нож соскальзывал с гнилых бочков, срезая черную гниль. Кожура ложилась в раковину липкой кучей. Колесников сел.
— Рынок сгорел, — сказал он.
— Слышал, — ответил Андрей. — По телевизору.
— Работа была грамотная, — сказал Колесников. — Не похоже на случай.
Андрей не остановился.
— Сейчас время такое, — сказал он. — Кто что может, то и делает.
— Двух ваших знакомых нашли, — сказал Колесников. — Ржавого и Кекса. Ноги переломаны. Тоже грамотно. Эти двое вчера вашего отца били. Ордена сорвали.
Нож остановился. Андрей поднял глаза. Взгляд был ровный, без просьбы и без вызова.
— Батя споткнулся, — сказал Андрей. — Возраст. Ноги не держат.
Он вытащил из кармана награды: Орден Славы и Георгиевский крест. Серебро было в копоти, булавки погнуты, а на кресте засохла капля чего-то бурого. Колесников смотрел на них и молчал. Это были не железки. Это была причина, по которой все началось. И это был ответ без слов.
Он убрал блокнот во внутренний карман.
— Хорошие награды, — сказал Колесников. — Зубным порошком чистится. Только аккуратно.
Андрей кивнул.
— Понял.
Колесников встал.
— Вода выкипает, — сказал он и кивнул на плиту. — До свидания.
Он вышел. Дверь за ним закрылась. Вечером пошел снег. Снег ложился на грязь и не держался. На месте рынка стояли обгоревшие каркасы и мокрый пепел. Люди туда уже не шли. Гурам ходил по кабинетам и ругался, но земля уходила. Администрация готовила бумаги. Формулировки были стандартные: нарушение безопасности, расторжение.
На кухне на Парковой горел свет. Семен Иванович сидел за столом. На нем была чистая рубашка. Синяк пожелтел. Губа заживала. Перед ним стоял чай в подстаканнике. Пар поднимался ровно. Андрей сидел напротив. На столе лежали орден и крест. Серебро было очищено, булавки выпрямлены. На пиджак Андрей пришил заплату и укрепил ткань изнутри, чтобы не рвалось снова.
Семен Иванович взял крест, подержал в ладони, потом положил обратно. Он не улыбался, но руки у него перестали дрожать так сильно, как в первый вечер. Он посмотрел на сына и коротко кивнул. Андрей налил отцу еще чаю. Себе налил тоже. Они сидели молча.
Снаружи проехал «уазик». Машина притормозила у окон. Капитан Колесников сидел на пассажирском. Он посмотрел на освещенное окно, потом достал сигарету и закурил. Спичку бросил в снег, сказал водителю:
— Поехали.
В салоне «уазика» пахло пролитым бензином и дешевым освежителем «Елочка», который давно перестал пахнуть хвоей, оставляя лишь химическую горечь во рту. Машина тронулась и уехала. Свет на кухне остался гореть.