Я заметила это не сразу. Наверное, потому что не хотела замечать. Когда живёшь с мужем пять лет, привыкаешь к мелочам. К тому, что он оставляет носки в гостиной. Что забывает закрыть тюбик с зубной пастой. Что его мать звонит ровно в восемь утра каждое воскресенье, чтобы пожелать доброго утра и заодно проверить, не умерли ли мы. Но в тот вторник я поняла, что дело не в мелочах. Дело в ключах.
Я пришла с работы в шесть вечера. Устала. Хотела просто упасть на диван, заказать пиццу и забыть про этот день. Но когда я повернула ключ в замке, дверь открылась не до конца. Она упёрлась во что-то тяжёлое. Я толкнула плечом и увидела мужские ботинки. Грязные. На моём светлом ковре. Ботинки принадлежали брату мужа, Сергею. Он сидел на кухне с кружкой моего хорошего кофе, который я привезла из Турции. Рядом с ним сидела его жена Оксана. Они жевали мои сырные палочки, которые я пекла вчера до полуночи.
— О, привет, — сказал Сергей, даже не поднявшись. — А мы тебя ждали.
Я замерла в прихожей. В моей собственной прихожей. Я смотрела на их ботинки, на ковёр, на крошки на столе. Я слышала, как в спальне работает телевизор. Кто-то смотрел мой сериал.
— Как вы вошли? — спросила я тихо. Голос дрожал.
— Ключами, — Оксана усмехнулась и откусила ещё одну палочку. — Мама дала. Сказала, что вы на работе, а нам нужно забрать долг. Мы уже всё взяли.
Я не понимала, о каком долге идёт речь. Мы не занимали денег Сергею. Наоборот, он был должен нам десять тысяч ещё с прошлого года. Но я не стала спрашивать. Я прошла в спальню и обомлела.
Моя шкатулка с украшениями стояла открытой. Серьги, которые подарила мне моя мама на тридцатилетие, лежали на кровати. Не в шкатулке. Просто на кровати, как мусор. На комоде не хватало моих духов. Тех самых, французских, которые муж привёз из командировки. Я спросила дрожащим голосом:
— Где мои духи?
Оксана пожала плечами.
— Мама сказала, что это её. Она оставляла их здесь в прошлый раз, когда ночевала.
Это была ложь. Я сама покупала эти духи в дьюти-фри. У меня сохранился чек. Но я не стала спорить. Я позвонила мужу. Дима взял трубку не сразу. А когда взял, говорил так, будто я отвлекла его от чего-то важного.
— Что случилось?
— Твои родственники в нашей квартире. Они роются в моих вещах. Они забрали мои духи.
— Не кричи, — сказал он спокойно. — Мама дала им ключи. Я разрешил.
— Ты разрешил? — я чувствовала, как внутри закипает злость. — Ты спросил меня? Это моя квартира тоже!
— Успокойся. Они возьмут своё и уйдут. Не устраивай скандал.
Он бросил трубку. Я стояла в спальне, сжимая телефон. Сергей и Оксана уже одевались в прихожей. Оксана держала в руке пакет. Мой пакет. Из моего шкафа.
— Мы пошли, — сказала она весело. — Передавай привет Диме. И скажи, чтобы маме ключи вернул. А то она переживает.
Они ушли. Хлопнула дверь. Я осталась одна. Я прошла на кухню и увидела, что они выпили не только мой кофе, но и бутылку вина, которую мы с Димой берегли на годовщину. Пустая бутылка стояла на столе. Рядом — грязные кружки. Окурки в моём красивом блюдце. Сергей курил на кухне. Он курил в моей квартире, хотя я запрещала это тысячу раз.
Я села на пол прямо в пальто. Я не плакала. Я просто смотрела на этот хаос и пыталась понять: как они вошли? У меня были два ключа. Один у меня, один у Димы. Я перерыла всю прихожую. Нашла третий ключ. Он лежал на полке под зеркалом. Новый. Чистый. С яркой красной ленточкой. Такие ленточки вешает на ключи Галина Петровна, моя свекровь. Я узнала её почерк.
Когда Дима вернулся с работы в одиннадцать вечера, я сидела на кухне и пила чай. Ключ лежал передо мной на столе. Муж скинул ботинки, прошёл на кухню, увидел ключ и замер.
— Это что? — спросила я.
— Ключ.
— Я вижу. Чей?
— Мамин. Она попросила на случай, если мы потеряем свои.
— Врёшь.
Дима поморщился. Он не любил, когда его ловили на лжи. Он прошёл к холодильнику, достал пиво, открыл. Я ждала. Он выпил половину банки и только потом ответил:
— Хорошо. Я сделал дубликат. Для матери. Чтобы она могла приходить, когда захочет.
— Когда захочет? — я повысила голос. — Она уже приходит. С гостями. Они пьют моё вино, курят на кухне, роются в моей шкатулке.
— Не преувеличивай. Мама хотела помочь.
— Помочь? Она забрала мои духи!
— Она сказала, что это её духи.
— Я купила их сама! У меня есть чек!
Дима отставил пиво. Он посмотрел на меня усталым взглядом, каким смотрят на капризного ребёнка.
— Слушай, не надо скандала. Мама старенькая. Ей нужен доступ. Вдруг что-то случится?
— Ей пятьдесят три года. Она не старенькая. Она наглая.
Дима встал. Он вышел из кухни и громко хлопнул дверью спальни. Я осталась одна. Я смотрела на этот ключ с красной ленточкой и чувствовала, как во мне что-то ломается. Не в тот момент. Раньше. Это был последний щелчок.
Я вспомнила, как год назад свекровь пришла без предупреждения, пока мы были в отпуске. Она провела в квартире три дня. Когда мы вернулись, мои полки были переставлены, бельё переложено, а в морозилке лежали её замороженные котлеты. Я тогда промолчала. Сказала себе: ну хочет помочь, пусть помогает.
Я вспомнила, как два месяца назад она пришла «проверить трубы» и случайно сломала мою кофеварку. Кофеварку за две тысячи евро. Она сказала: «Старьё, давно пора выкинуть». Я тогда тоже промолчала.
Я вспомнила, как неделю назад пропали мои золотые серьги. Я обыскала всю квартиру. Нашла их в стиральной машине. Свекровь решила «постирать мои тряпки». Я тогда ещё удивилась: как она вошла? Теперь я знала.
Я взяла ключ в руку. Он был холодным. Я положила его в карман и пошла спать на диван. Потому что не могла лежать рядом с человеком, который считает нормальным отдавать чужой дом своей матери.
Утром я ушла на работу раньше, чем проснулся Дима. Я не стала завтракать. Не стала пить кофе. Я вышла из дома и поняла, что больше не чувствую себя в безопасности. В моей собственной квартире. Потому что у Галины Петровны были ключи.
Я зашла в хозяйственный магазин по дороге. Я купила новый замок. Сложный. С тремя поворотами. Продавец спросил, нужна ли мне установка. Я сказала: нет, я справлюсь сама. Я позвонила своему отцу. Он научил меня менять замки, когда мне было шестнадцать. Тогда я жила в общежитии и боялась соседей.
Теперь я боялась свекрови.
Я вернулась с работы в шесть вечера. Дима ещё не пришёл. У меня было два часа. Я достала отвёртку, ключи, новую личинку. Руки дрожали. Я сняла старый замок. Положила его в пакет. Вставила новый. Повернула. Всё работало.
Я проверила дверь три раза. Открывается. Закрывается. Щелчок. Тишина.
Я спрятала оба новых ключа в карман. Один для себя. Второй я собиралась отдать Диме, но только после серьёзного разговора. Я не знала тогда, что этот разговор разрушит всё.
Я смотрела на закрытую дверь и чувствовала странное спокойствие. Впервые за долгое время. Галина Петровна больше не войдёт. Никто не войдёт без меня.
Я не знала, что Дима уже позвонил матери и сказал ей, что ключи больше не работают. Я не знала, что она уже ехала ко мне с криками. Я не знала, что самое страшное впереди.
Я просто сидела на полу в прихожей, обнимала свои колени и ждала мужа.
Дима вернулся домой в десять вечера. Я слышала, как он долго возится с ключом, потом начинает стучать. Сначала тихо, потом громче. Я сидела на диване в гостиной и не открывала. Пусть помучается. Пусть поймёт, что что-то не так. Стук прекратился. Я услышала, как он достаёт телефон. Через минуту у меня завибрировал мобильный.
— Ты чего дверь не открываешь? — голос у него был раздражённый.
— Открывай своим ключом, — ответила я спокойно.
— Он не подходит!
— Значит, не твой.
Я сбросила вызов и пошла на кухню. Налила себе чай. Руки больше не дрожали. Я ждала. Через пять минут Дима позвонил в дверь. Звонок был длинным, настойчивым. Я подошла, посмотрела в глазок. Он стоял, прижав лоб к двери, и тяжело дышал. Я открыла.
— Что за хрень? — он влетел в прихожую, как ураган. — Ты поменяла замки?
— Да.
— Без меня?
— А тебя не было. Я не обязана спрашивать разрешения.
Дима скинул куртку на пол. Это была его старая привычка — бросать вещи где попало, когда злится. Я промолчала. Он прошёл на кухню, открыл холодильник, достал пиво. Я села напротив.
— Где мой ключ? — спросил он, отпив полбанки.
— У меня.
— Дай сюда.
— Нет.
Он поставил банку на стол так резко, что пиво плеснулось на скатерть.
— Ты совсем с ума сошла? Я собственник этой квартиры! Я имею право иметь ключи от собственного дома!
— Конечно, имеешь, — я смотрела ему прямо в глаза. — Но не твоя мать. И не твой брат. И не его жена. Только ты и я.
— Мама никого не приводила без спроса.
— Врёшь. Я сама их видела. Они пили моё вино и курили на кухне.
Дима замолчал. Он знал, что это правда. Сергей ему уже звонил и жаловался, что я «устроила истерику». Но Дима тогда сказал брату, чтобы тот не лез. Сейчас он не знал, что ответить.
— Ладно, — сказал он наконец. — Дай мне хотя бы один ключ. Для себя.
— Я дам. Но сначала мы поговорим о твоей матери.
— Опять ты за своё?
— Да, опять. Потому что она врывается в мою жизнь без спроса. Она переставляет мои вещи. Она лезет в мои ящики. Она считает этот дом своим.
— Это и её дом тоже. Она мать. Она помогает.
— Чем она помогает? Тем, что сломала мою кофеварку? Тем, что украла мои духи?
— Не украла, а взяла по ошибке.
— Я купила их сама! — я почувствовала, что голос срывается на крик. — Я работаю, я плачу за эту квартиру, я покупаю еду, я стираю, я убираю. Твоя мать ничего не делает, кроме того, что портит мне нервы.
Дима встал. Он обошёл стол и встал напротив меня. Близко. Я чувствовала запах пива и табака.
— Слушай сюда, — сказал он тихо, но жёстко. — Пока я жив, моя мать будет иметь доступ в мой дом. Я не позволю какой-то бабе указывать мне, кого пускать, а кого нет.
— Какой-то бабе? — я тоже встала. — Я твоя жена. Я мать твоего ребёнка. Или ты забыл?
— Я ничего не забыл. Но ты забыла, кто в доме хозяин.
Он развернулся и ушёл в спальню. Хлопнул дверью. Я осталась одна на кухне. Я смотрела на его недопитое пиво, на мокрую скатерть, на грязную кружку. Я чувствовала, что внутри всё кипит. Но я решила не идти на конфликт. Пусть остынет.
Я легла спать на диване. Всю ночь я слышала, как он ходит по спальне, как что-то двигает, как тяжело вздыхает. Я не спала до трёх. Под утро я провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Разбудил меня звонок в дверь. Настойчивый, длинный. Я посмотрела на часы — девять утра. Дима уже ушёл на работу. Я накинула халат и пошла открывать. В глазок я увидела её. Галину Петровну. Мою свекровь. Она стояла на площадке с двумя огромными сумками. Рядом с ней была её сестра, тётя Люда, и какая-то незнакомая женщина в красном пальто.
Я не открыла. Я отошла от двери и замерла. Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом Галина Петровна начала стучать кулаком.
— Открывай, я знаю, что ты дома! — крикнула она так громко, что услышали, наверное, соседи.
Я подошла к двери и сказала через неё:
— Чего вы хотите?
— Мы пришли чай пить. Открывай, не позорься перед людьми.
— Меня нет дома.
— Врёшь, я видела тень в глазке. Открывай, кому говорят!
Я открыла. Потому что понимала: если не открою, она вызовет полицию или сломает дверь. Она была на это способна.
Галина Петровна влетела в прихожую, даже не разувшись. Прямо в уличных ботинках прошла в гостиную, поставила сумки на мой новый диван.
— Проходите, девочки, — сказала она своим сёстрам. — Не стесняйтесь. Это дом моего сына, значит, и мой тоже.
Я стояла в прихожей и смотрела, как тётя Люда и та женщина в красном пальто тоже проходят, не снимая обуви. На моём светлом ковре оставались грязные следы. Я молчала. Я решила посмотреть, чем это закончится.
— А где Дима? — спросила Галина Петровна, оглядываясь.
— На работе.
— Жалко. А мы хотели фильм посмотреть всей семьёй. Ну ничего, без него тоже хорошо. Ты нам чай сделай, и печенье доставай. Я вчера в магазине купила вкусное.
Она достала из сумки огромную пачку печенья. Потом достала торт. Потом колбасу. Потом банку солёных огурцов. Всё это она выложила на мой журнальный столик без салфеток, прямо на дерево.
— Галина Петровна, — сказала я тихо. — Вы не могли бы разуться?
— А что такое? — она посмотрела на меня с искренним удивлением. — У тебя что, пол мыть нельзя? Я потом протру.
— У нас есть тапочки для гостей.
— Не люблю чужие тапки. Ноги давят.
Она прошла на кухню и открыла холодильник. Я услышала, как она говорит своим сёстрам:
— Смотрите, что она тут прячет. А это моё! Я помню, я это масло приносила.
Она вытащила пачку сливочного масла. Мою пачку. Которую я купила вчера в супермаркете. Галина Петровна поставила масло на стол и сказала:
— Вот видите, я же говорила, что она мои продукты ворует.
У меня перехватило дыхание. Я вошла на кухню и сказала максимально спокойно:
— Это масло купила я. Вчера. Чек могу показать.
— Не надо мне твоих чеков, — отмахнулась свекровь. — Я своё масло узнаю. Оно вот так завёрнуто, я всегда так заворачиваю.
Она развернула масло и показала сёстрам. Те закивали. Тётя Люда сказала:
— Да, Галь, твоё. Я помню, ты такое же покупала на рынке.
Я поняла, что спорить бесполезно. Я вышла из кухни и села в кресло в гостиной. Женщины остались на кухне. Я слышала, как они гремят посудой, как открывают мои шкафы, как переставляют мои банки с крупами.
— А где у неё чай? — спросила Галина Петровна. — Ах, вот он. В красной банке. Смотрите, какая хорошая банка. Наверное, дорогая. Зачем такие деньжищи тратить на банку? Лучше бы мне купила что-нибудь.
Я закрыла глаза. Я чувствовала, как внутри поднимается волна злости. Но я держалась. Я напоминала себе, что Дима просил не скандалить. Что он вернётся вечером и мы поговорим. Что я должна быть умнее.
Через десять минут Галина Петровна вышла из кухни с чашкой чая. Она поставила чашку на мой журнальный столик без подставки. Я увидела, как на полированной поверхности остаётся мокрое пятно. Я ничего не сказала.
— А где пульт? — спросила она. — Мы хотим сериал посмотреть. Тот, новый, про любовь.
Я молча показала на полку. Свекровь взяла пульт, включила телевизор и уселась на диван. Рядом сели тётя Люда и женщина в красном пальто. Я узнала её — это была соседка Галины Петровны по даче, тётя Зина.
— Ты чего сидишь как неродная? — спросила свекровь. — Иди чай пей с нами. Или ты нас стесняешься?
— Я не хочу чай.
— Ну и зря. Такой вкусный чай. Я твой заварила. С бергамотом. Ты же любишь с бергамотом?
— Люблю.
— Вот видишь, я всё про тебя знаю. А ты на меня обижаешься.
Я не ответила. Я смотрела в экран, но не видела сериал. Я слышала, как они обсуждают мою квартиру. Как тётя Люда говорит: «Полы хорошие, дорогие. Дороже, чем у нас». Как тётя Зина отвечает: «Это всё Дима заработал, а она только сидит и тратит». Как Галина Петровна добавляет: «Мой сын — золото, а эта ещё не знает, как ей повезло».
Я сидела и молчала. Я чувствовала себя чужой в собственном доме. Эти женщины пили мой чай, сидели на моём диване, смотрели мой телевизор и обсуждали меня так, будто меня нет в комнате.
В какой-то момент Галина Петровна встала и пошла в спальню. Я услышала, как она открывает шкаф. Я вскочила и побежала за ней.
— Что вы делаете?
— Хочу посмотреть, как ты вещи разложила. Вдруг неправильно.
— Не надо смотреть. Это моя спальня.
— Не твоя, а сына моего. Я имею право.
Она открыла мой ящик с бельём. Мои кружевные комплекты, которые я купила к годовщине, лежали аккуратными стопками. Галина Петровна взяла один из них и поднесла к свету.
— Это что за тряпки? — спросила она с отвращением. — Ты в таком ходишь? Позор. Сынок мой не заслужил такого.
Она бросила бельё обратно и закрыла ящик. Потом открыла другой. Там лежали мои документы, старые фотографии, письма от мамы. Свекровь начала перебирать их, как свои собственные.
— Это что? — спросила она, вытаскивая старую фотографию. — А, это ты с бывшим. Зачем хранишь? Сынок знает?
— Это мой брат. — ответила я ледяным голосом. — Положите на место.
— Брат? — Галина Петровна присмотрелась. — А похож на парня. Ну ладно.
Она положила фотографию, но не туда, где взяла, а в другой ящик. В ящик с моими украшениями. Я поняла, что теперь не найду это фото никогда.
Я вышла из спальни. Я села на диван и взяла телефон. Я написала Диме: «Твоя мать в нашей квартире. Она роется в моих вещах. Она привела двух женщин. Они пьют чай и смотрят телевизор. Если ты не приедешь и не выгонишь их, я сделаю это сама. И тебе это не понравится».
Дима ответил через пять минут: «Не выдумывай. Мама пришла помочь. Не позорь меня перед родственниками».
Я убрала телефон. Я встала, прошла на кухню, взяла их чашки и вылила чай в раковину. Потом я взяла торт, который принесла свекровь, и выбросила его в мусорное ведро. Всё это я делала молча, не глядя на них.
— Ты что творишь? — закричала Галина Петровна, когда увидела торт в мусорном ведре.
— Вы уходите. Сейчас.
— Мы не уйдём, пока фильм не кончится.
— Фильм закончится через два часа. Я не намерена терпеть вас здесь две минуты.
Тётя Люда встала и подошла ко мне.
— Ты с кем разговариваешь, молодая? Это мать твоего мужа. Уважать надо.
— Я уважаю тех, кто уважает меня. Ваша сестра врывается в мой дом без спроса, роется в моих вещах, крадёт мои духи и врёт про масло. Я не обязана это терпеть.
— Какая ты грубая! — всплеснула руками тётя Зина. — Димочка, бедный, как он с тобой живёт?
— Это не ваше дело.
Я подошла к входной двери и открыла её настежь.
— Вон.
Галина Петровна покраснела. Она встала, взяла свои сумки и сказала сёстрам:
— Пойдёмте, девочки. Нечего тут с этой выскочкой разговаривать. Вот Дима вернётся, я ему всё расскажу. Он покажет ей, где раки зимуют.
Они вышли. Я закрыла дверь и повернула новый замок на три оборота. Я прислонилась к двери лбом и закрыла глаза. Я слышала, как они ругаются на лестничной клетке, как тётя Люда говорит: «С ума сошла девка», как Галина Петровна обещает: «Я из неё душу вытрясу».
Я осталась одна в пустой квартире. На ковре были грязные следы. На журнальном столике — мокрые круги от чашек. В спальне — перерытые ящики. На кухне — мусорное ведро с тортом.
Я села на пол и заплакала. Впервые за этот день. Впервые за этот месяц. Я плакала от бессилия, от обиды, от злости. Я плакала потому, что муж не защитил меня. Потому что свекровь ненавидит меня. Потому что я не знала, что делать дальше.
Я плакала десять минут. Потом вытерла слёзы, встала и пошла убирать квартиру. Я мыла пол, вытирала столы, раскладывала вещи по местам. Я делала это механически, как робот. Я не думала. Я просто работала руками.
В семь вечера я услышала звонок в дверь. Я подошла к глазку. Дима стоял один. Он выглядел уставшим и злым. Я открыла.
Он вошёл, посмотрел на чистый ковёр, на накрытый стол, на моё красное лицо.
— Ты плакала? — спросил он.
— Нет.
— Мать звонила. Сказала, что ты выгнала её с сёстрами. Что ты грубила. Что ты выбросила торт в мусорку.
— Всё правильно. Я выгнала. Я грубила. Я выбросила торт.
— Ты ненормальная? — Дима повысил голос. — Они пришли в гости! Мама хотела провести с тобой время!
— Она хотела провести время в моей спальне, роясь в моём белье, — я говорила спокойно, но каждое слово было как пощёчина. — Она переложила мои документы. Она забрала мои духи. Она сказала сёстрам, что я ворую её продукты.
— Ты врёшь.
— Я не вру. Спроси у неё саму. Или ты боишься?
Дима замолчал. Он прошёл на кухню, сел, положил голову на руки. Я села напротив.
— Дима, — сказала я тихо. — Ты меня любишь?
— Что за глупый вопрос?
— Ответь.
— Люблю.
— Тогда почему ты позволяешь своей матери унижать меня?
— Она не унижает. Она заботится.
— Она называет меня выскочкой. Она говорит твоим тёткам, что я транжира. Она считает, что я не достойна тебя.
Дима поднял голову. В его глазах была усталость. Такая глубокая, что мне стало страшно.
— Послушай, — сказал он. — Мама одна меня растила. Отец ушёл, когда мне было пять. Она работала на двух работах, чтобы я учился. Я не могу ей отказать. Она заслужила.
— А я? — спросила я. — Я не заслужила уважения? Я не заслужила, чтобы мой дом был моей крепостью?
— Ты всё заслужила. Но мама есть мама.
Он встал и пошёл в спальню. Через минуту он вышел с ключом в руке. Старым ключом. Тем, который я заменила.
— Я сделал копию, — сказал он. — Ещё до того, как ты поменяла замки. У меня есть второй дубликат. Я отдам его матери.
Я смотрела на этот ключ и чувствовала, как рушится что-то последнее. То, что ещё держало меня в этой семье.
— Если ты отдашь этот ключ матери, — сказала я, — я уйду.
— Куда ты уйдёшь? Это моя квартира.
— Наша. Но я уйду. Я заберу ребёнка и уйду.
— Ты не посмеешь.
— Посмею.
Дима сжал ключ в кулаке. Я видела, как побелели его костяшки. Он смотрел на меня, и в его глазах была злоба. Такая же, как у его матери.
— Ты пожалеешь, — сказал он и ушёл в спальню.
Я осталась одна на кухне. Я смотрела на закрытую дверь спальни и понимала, что этот брак уже не спасти. Не потому, что мы разные. А потому, что он никогда не выберет меня. Всегда будет выбирать её.
Я взяла телефон и позвонила маме.
— Алло, дочка, что случилось?
— Мам, можно я приеду? На несколько дней.
— Конечно. Что-то с Димой?
— Да. Но я не хочу говорить по телефону.
— Приезжай. Я жду.
Я положила трубку. Я не стала собирать вещи. Я просто надела пальто, взяла сумку с документами и вышла из квартиры. Я не обернулась. Я не попрощалась. Я вышла и закрыла дверь новым замком, который давал мне хоть какую-то иллюзию безопасности.
В лифте я заплакала снова. Но это были уже не слёзы бессилия. Это были слёзы обиды. Обиды на мужа, который предал. На свекровь, которая ненавидит. На себя, которая слишком долго терпела.
Я вышла из подъезда. На улице было темно. Холодный ветер дул в лицо. Я подняла воротник и пошла к метро.
Я не знала, что Дима уже позвонил матери и сказал ей: «Она ушла. Делай что хочешь». Я не знала, что Галина Петровна уже ехала ко мне с новым ключом. Я не знала, что этот вечер станет последним, когда я называла этот дом своим.
Я просто шла вперёд, в темноту, и надеялась, что там, впереди, есть место, где меня будут уважать. Где мои границы не будут ломать каждый день. Где муж будет на моей стороне.
Я ошиблась. Но об этом я узнала позже.
Я доехала до мамы за сорок минут. Всю дорогу в метро я смотрела в одну точку и не плакала. Слёзы кончились. Осталась только пустота. Мама открыла дверь в ночной рубашке, хотя я не звонила в звонок, а тихо постучала. Она всегда просыпалась от любого шороха. С тех пор как умер папа, она спала вполуха.
— Господи, дочка, — она втянула меня в квартиру и обняла. — Ты вся холодная. Проходи, я чай согрею.
Я прошла на кухню. Всё здесь было как в детстве. Те же занавески в цветочек. Тот же буфет, который папа привёз из Германии. Те же ложки с потёртыми ручками. Я села на табуретку и положила голову на стол.
— Что случилось? — мама поставила чайник и села напротив. — Дима? Свекровь?
— Мам, я не знаю, что делать. — Голос у меня был чужой. Тихий. — Она пришла с сёстрами. Рылась в моём белье. Перекладывала мои документы. А он сказал, что я вру.
— Кто сказал?
— Дима. Сказал, что я позорю его перед родственниками. Что мать у него одна. А я просто капризная.
Мама молчала. Я подняла голову и посмотрела на неё. Она выглядела старше, чем в прошлый раз. Морщины вокруг глаз стали глубже. Волосы совсем седые. Я вдруг подумала: как давно я её не видела? Две недели? Три? Я всё время была занята. Работа, дом, ребёнок. А мама старела одна в этой пустой квартире.
— Знаешь что, дочка, — сказала она наконец. — Я всегда молчала. Потому что ты взрослая. Потому что я не хотела лезть в твою семью. Но сейчас я скажу. Этот мужчина тебя не уважает.
— Мам, не надо.
— Надо. Я вижу, как ты худеешь. Как глаза у тебя стали чужие. Ты не живёшь, ты выживаешь. А эта Галина Петровна... я её насквозь вижу. Она тебя сожрёт, если ты не остановишь.
— Как остановить?
— Сменить замки ты уже поменяла. Молодец. Теперь надо поговорить с ним серьёзно. Без криков. Без истерик. Просто поставить условия.
— Какие?
— Первое: никаких ключей у свекрови. Второе: она не приходит без твоего ведома. Третье: если он не согласен, ты подаёшь на развод.
Я замерла. Слово «развод» звучало страшно. Не потому, что я боялась остаться одна. А потому, что у нас был ребёнок. Сын. Ему всего два года. Я не хотела, чтобы он рос без отца.
— Я не могу, — сказала я. — Коля маленький.
— Лучше маленький без отца, чем с таким отцом, который учит его, что женщину можно унижать, — мама взяла меня за руку. — Дочка, посмотри на меня. Я прожила с твоим отцом тридцать лет. Он меня не бил. Не пил. Но он никогда меня не слышал. Я всю жизнь была при нём, а не рядом. Ты хочешь так же?
Я не ответила. Чайник закипел. Мама встала, заварила чай, поставила передо мной чашку. Я взяла её в руки и согрелась. Внутри потихоньку отпускало.
— Я останусь у тебя на несколько дней, — сказала я. — Если можно.
— Конечно. Комната твоя готова. Я всегда жду тебя.
Я легла спать в своей старой комнате. Стены были всё те же — бежевые обои с цветочками, которые я клеила с папой в шестнадцать лет. На полке стояли мои старые книги. Фотоальбомы. Школьные грамоты. Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.
Разбудил меня звонок. Я посмотрела на часы — половина первого ночи. На экране телефона высветилось: «Дима». Я взяла трубку.
— Алло.
— Ты где? — голос у него был пьяный. Не сильно, но заметно.
— У мамы.
— Возвращайся. — Он говорил с запинкой. — Мы поговорим.
— Сейчас ночь. Я не поеду.
— Я сказал, возвращайся!
— Не кричи на меня. Я приеду завтра утром. Если ты трезвый.
— Ты думаешь, ты умная? — он засмеялся. — Думаешь, ты что-то решаешь? Квартира моя. Я тут хозяин.
— Квартира наша. Куплена в браке. И я имею такие же права, как и ты.
— Права? — он засмеялся громче. — Сейчас я тебе расскажу про права. Мать уже у меня. Она пришла, когда ты ушла. Мы чай пьём. В твоей кухне. Из твоих чашек.
У меня внутри всё оборвалось.
— Она пришла?
— Да. Ключом. Тем самым. Я же говорил, у меня есть копия. Мама теперь будет жить у нас. Неделю. Или месяц. Я ещё не решил.
Я молчала. Я слышала, как он дышит в трубку. Как где-то на фоне Галина Петровна говорит: «Скажи ей, чтобы не возвращалась. Сами справимся».
— Дима, — сказала я тихо. — Ты выгоняешь меня из дома?
— Я тебя не выгоняю. Я говорю: мама поживёт. А ты если хочешь, приходи. Но не скандаль.
— Она будет спать на моём месте?
— На диване.
— А где я буду спать?
— Рядом со мной. Как обычно.
Я закрыла глаза. Я чувствовала, как в голове пульсирует кровь. Мне хотелось кричать. Но я сдержалась.
— Завтра я приеду, — сказала я. — И мы поговорим. Без твоей матери.
— Она не будет мешать.
— Она всегда мешает. Пока.
Я сбросила вызов и выключила звук. Я не хотела больше слышать его голос. Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Я думала о том, что моя квартира, которую мы покупали вместе, которую я обставляла с любовью, которую я мыла каждую субботу, теперь стала чужим домом. Там хозяйничает Галина Петровна. Она переставляет мои вещи. Она спит на моём диване. Она пьёт из моих чашек.
Я не спала до утра.
В восемь утра я встала, оделась, выпила чаю с мамой. Она не спрашивала, куда я иду. Она просто положила мне в сумку бутерброд и сказала:
— Если что, возвращайся. Дверь всегда открыта.
Я поехала домой. В метро я думала о том, что скажу. Я решила говорить спокойно. Аргументированно. По делу. Без криков. Я решила дать ему последний шанс.
Я поднялась на свой этаж. Дверь была закрыта. Я вставила свой новый ключ, повернула. Замок щёлкнул. Я вошла.
В прихожей стояли чужие тапки. Большие, мужские. И женские, с цветочками. Я прошла на кухню. На столе стояли грязные тарелки. Остатки пельменей. Пустые бутылки из-под пива. На плите — сковорода с пригоревшим маслом. В раковине — горы посуды.
Дима спал на диване в гостиной. Рядом с ним, в кресле, дремала Галина Петровна. Телевизор работал на полную громкость, показывал какую-то утреннюю передачу. Я выключила телевизор. Свекровь открыла глаза.
— А, пришла, — сказала она, не вставая. — А мы уж думали, ты не вернёшься.
— Где мой сын? — спросила я.
— У няни. Дима отвёз утром. Ты же не ночевала дома, вот мы и позаботились.
Я прошла в спальню. Мои вещи были переложены. Косметика с туалетного столика переставлена. На моей подушке лежала чужая ночная рубашка. Серая. Старая. Я взяла её двумя пальцами и вышла в гостиную.
— Чья это?
— Моя, — Галина Петровна зевнула. — Я тут спала. Ты же ушла, место свободное было.
— Вы спали на моей кровати?
— А что такого? Кровать большая. Я на одном краю, Дима на другом. Всё культурно.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Эта женщина спала в моей постели. В моём белье. На моих простынях. Я бросила её рубашку на пол.
— Разбудите мужа, — сказала я. — Нам нужно поговорить.
— Не кричи, — свекровь поморщилась. — Он устал. Всю ночь с тобой разговаривал по телефону, потом мы с ним чай пили до двух.
— Я сказала: разбудите.
Дима зашевелился. Он открыл глаза, увидел меня, сел на диване. Волосы у него были растрёпанные, лицо опухшее.
— Приехала? — спросил он хрипло.
— Приехала. Поговорим.
— О чём?
— О том, что твоя мать спит в моей кровати.
— Не в твоей, в нашей.
— Она спит на моём месте!
— Ты ушла сама, — Дима встал и потянулся. — Не ной. Мама осталась, потому что ей негде было ночевать.
— Есть где. У неё своя квартира. В десяти минутах отсюда.
— Там трубы текут. Авария. Она не может там жить.
Я посмотрела на Галину Петровну. Та улыбалась. Широко. Нагло.
— Неделю, — сказала она. — Всего неделю. Пока трубы не починят. Неужели ты не можешь помочь старой женщине?
Я не поверила ни одному слову. Но спорить было бесполезно. Дима смотрел на меня так, будто я была врагом, а его мать — жертвой.
— Хорошо, — сказала я. — Пусть живёт неделю. Но на моей кровати она больше не спит. И мои вещи не трогает.
— Какая ты нервная, — свекровь встала и потянулась к своей рубашке на полу. — Мыло, мочало, всё тебе мало.
Я вышла из гостиной и ушла на кухню. Я начала мыть посуду. Грязную, жирную, с остатками пельменей. Я мыла и молчала. Дима зашёл через пять минут.
— Не дуйся, — сказал он. — Мама правда не надолго.
— Ты мог меня предупредить.
— Ты не брала трубку. Я звонил три раза.
— Я выключила звук. Потому что ты пьяный орал на меня.
— Я не орал. Я говорил.
— Ладно. Не будем ссориться. — Я вытерла руки. — У меня есть условия.
— Какие?
— Первое: мать не лезет в мои вещи. Второе: она не трогает мою косметику, мои документы, мои украшения. Третье: она спит на диване, а не в нашей спальне. Четвёртое: через неделю она уезжает.
Дима усмехнулся.
— Ты что, договор составляешь?
— Я составляю границы. Потому что без них я не могу жить в этом доме.
— Ладно, — он махнул рукой. — Передашь ей сама.
— Нет. Передашь ты. Это твоя мать.
Дима вздохнул, вышел из кухни и вернулся через минуту.
— Она согласна, — сказал он. — Не трогать твои вещи.
Я не поверила. Но я решила подождать. Хотя бы один день. Посмотреть, как она себя поведёт.
Утро прошло спокойно. Свекровь сидела в гостиной, смотрела телевизор и не лезла ко мне. Я убрала на кухне, приготовила обед, постирала. К трём часам вернулся Коля, мой сын. Няня привела его из сада. Он увидел меня и бросился на шею.
— Мама! А я соскучился!
— Я тоже, маленький.
Я обняла его и поцеловала в макушку. Он пах молоком и солнцем. Галина Петровна вышла из гостиной и протянула к нему руки.
— Иди к бабушке, Коля, иди!
Но Коля спрятался за меня. Он не любил свекровь. Даже в два года он чувствовал, что от неё исходит что-то недоброе.
— Не хочет, — сказала я. — Не заставляйте.
— Избаловала ты его, — свекровь нахмурилась. — Никакого уважения к старшим.
Я не ответила. Я отвела Колю в его комнату, поиграла с ним, покормила ужином. Дима пришёл с работы в восемь вечера. Мы сели ужинать втроём. Свекровь, конечно, тоже села с нами. Она положила себе двойную порцию и всё время комментировала:
— Соли мало пересолила картошка подгорела.
Я молчала. Я ела и смотрела в тарелку. Коля сидел на своём стульчике и ковырял пюре. Дима пил пиво и листал телефон.
— У нас в подъезде лифт сломали, — сказала свекровь. — Я сегодня ходила в магазин, чуть ноги не отбила. Ты бы, сынок, помог мне продукты донести.
— Хорошо, мам, — Дима даже не поднял головы.
— А ты бы, — свекровь посмотрела на меня, — могла бы и сама сходить. Всё равно целый день дома сидишь.
— Я работаю, — ответила я. — Удалённо. И я готовила, стирала, убирала.
— Ах, работаешь, — она усмехнулась. — Сидишь за компьютером целыми днями. Это не работа, а баловство. Вот я в твоём возрасте на заводе стояла по двенадцать часов.
Я промолчала. Коля заплакал, потому что уронил ложку. Я подняла, вытерла его, покормила. Свекровь смотрела на меня и качала головой.
— Нянчится с ним слишком много. Мужик должен быть самостоятельным.
— Ему два года, — сказала я. — Он ребёнок.
— Вот и вырастишь тюфяка.
Дима не вмешивался. Он просто сидел и молчал. Я посмотрела на него. В его глазах не было ничего. Ни поддержки. Ни любви. Только усталость и желание, чтобы все заткнулись.
После ужина я помыла посуду, уложила Колю спать и пошла в спальню. Я закрыла дверь и села на кровать. Мою кровать. На которой сегодня днём, пока меня не было, спала Галина Петровна. Я сменила простыни. Выбросила её серую рубашку в мусор. Она даже не заметила.
Дима пришёл через час. Он лёг рядом, повернулся на бок и засопел. Я лежала и смотрела в потолок. Я думала о том, что эта неделя станет адом. Но я не знала, что ад начнётся уже завтра.
Утром я проснулась от того, что кто-то ходил по спальне. Я открыла глаза. Галина Петровна стояла у моего туалетного столика и перебирала мои флаконы.
— Что вы делаете? — спросила я спросонья.
— Пыль вытираю, — не моргнув глазом, ответила она. — У тебя тут всё в пыли.
Она взяла мои духи. Те самые, французские, которые вернула после скандала. Она поднесла их к носу, понюхала и сказала:
— Хорошие. Дорогие. Димка, наверное, подарил?
— Я сама купила.
— Врёшь. Откуда у тебя такие деньги?
— Я работаю.
— Ах да, работаешь, — она поставила духи на место, но не так, как они стояли, а вверх ногами. — Ладно, спи дальше. Я тихонько.
Она вышла. Я села на кровати. Дима спал и ничего не слышал. Я поняла, что мои условия она не выполнит. Ни одно. Она будет лезть в мои вещи, потому что считает это своим правом.
Я встала, оделась и вышла на кухню. Свекровь уже сидела за столом и пила чай. Из моей любимой кружки. С надписью «Лучшая мама на свете». Кружку мне подарил Коля на прошлый Новый год.
— Это моя кружка, — сказала я.
— А какая разница? Все кружки одинаковые.
— Верните.
— Не верну. Пей из другой.
Я взяла кружку из её рук. Она не ожидала и дёрнулась. Чай пролился на стол. Галина Петровна зашипела как змея.
— Ты что творишь, ненормальная? Обожгусь!
— Я сказала: моя кружка. Пей из своей.
— Нет у меня своей. Ты все мои кружки повыкидывала, когда замуж выходила.
Это было ложью. Я никогда не выкидывала её вещи. Я поставила кружку в мойку и налила себе чай в другую. Свекровь встала и вышла из кухни. Через минуту я услышала, как она звонит Диме. Он уже ушёл на работу.
— Сынок, она меня чуть не убила, — плакалась свекровь в трубку. — Кружку отобрала, облила кипятком. Забери меня отсюда, я боюсь.
Я закрыла дверь на кухню и включила воду, чтобы не слышать. Я не могла больше это терпеть. Я взяла телефон и написала своему юристу. Тому самому, который помогал мне с договором купли-продажи квартиры.
«Здравствуйте. У меня семейная ситуация. Свекровь живёт в моей квартире без моего согласия. Муж против. Что делать?»
Юрист ответил через десять минут: «Если вы собственник или долевой собственник, вы имеете право не пускать кого-либо в квартиру. Вызовите полицию, если она отказывается уходить. Но учтите, что если муж пригласил её как член семьи, это может быть сложно доказать. Лучше собрать доказательства: записи, показания свидетелей, переписку».
Я убрала телефон. Я поняла, что война только начинается. И в этой войне я не собиралась проигрывать.
В полдень я оставила Колю с няней и поехала в хозяйственный магазин. Я купила камеру видеонаблюдения. Маленькую, незаметную, с записью на флешку. Я вернулась домой, пока свекровь гуляла во дворе, и установила камеру на кухне. Направила на спальню и на входную дверь.
Я включила запись. Теперь у меня будет доказательство. Я не знала, что оно понадобится мне уже сегодня вечером.
Свекровь вернулась в пять. Она пришла с двумя пакетами. Из одного торчала бутылка водки. Я молча прошла в спальню и закрылась. Я слышала, как она гремит на кухне, как открывает холодильник, как перекладывает мои кастрюли. Я не выходила. Я ждала.
В восемь вернулся Дима. Он прошёл на кухню, и я услышала его голос:
— Мам, а где ужин?
— А твоя жена не готовит. Сидит в спальне целый день, ничего не делает.
— Она работала, — сказал Дима. — У неё сегодня были звонки.
— Работала, — передразнила свекровь. — Работала она. Я в твоём возрасте и на заводе, и в поле, и дома. А эта только и умеет, что ныть.
Я вышла из спальни. Я стояла в дверях кухни и смотрела на них. Дима сидел за столом, свекровь стояла у плиты.
— Дима, — сказала я. — Нам нужно поговорить.
— Опять? — он закатил глаза.
— Да. И сейчас.
— Говори при матери. Ей нечего скрывать.
Я посмотрела на Галину Петровну. Она улыбалась. Она знала, что я не скажу ничего при ней.
— Хорошо, — сказала я. — Скажу при ней. Твоя мать сегодня утром зашла в спальню, пока мы спали. Она рылась в моих вещах. Потом она взяла мою кружку и не хотела отдавать. Потом она позвонила тебе и сказала, что я облила её кипятком.
— Врёт она, — свекровь всплеснула руками. — Всё врёт!
— У меня есть запись, — сказала я.
Дима замер. Галина Петровна тоже.
— Какая запись? — спросил муж.
— Я установила камеру на кухне. Она снимает и спальню, и вход. Я могу показать тебе, как твоя мать в шесть утра шарила по моим флаконам.
Дима побледнел. Он посмотрел на мать. Та молчала. Она впервые не нашла, что сказать.
— Мам, — сказал он тихо. — Это правда?
— Ну зашла, — пробормотала свекровь. — Ну посмотрела. Что такого? Я пыль вытирала.
— Она врала тебе, — сказала я. — Она врёт всегда. И ты знаешь это. Но ты не хочешь признавать.
Дима встал из-за стола. Он прошёл к окну и встал спиной ко мне. Я видела, как напряжены его плечи.
— Я не знаю, что мне делать, — сказал он. — Вы обе меня достали.
— Тогда я решу за тебя, — сказала я. — Завтра твоя мать уезжает. Если она не уедет, я вызываю полицию и подаю на развод. Выбирай.
— Ты не посмеешь.
— Посмею. У меня есть доказательства. Есть юрист. Есть мама, которая подтвердит, что я уходила из дома из-за свекрови. Есть соседи, которые слышали, как она кричала на лестничной клетке.
Дима повернулся. В его глазах была ненависть. Чистая, холодная ненависть. Я никогда не видела его таким.
— Ты разрушаешь семью, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Ты разрушил её, когда впустил свою мать в наш дом без моего согласия.
Я развернулась и ушла в спальню. Я закрыла дверь на ключ. Я слышала, как они шепчутся на кухне. Как свекровь всхлипывает. Как Дима говорит: «Не плачь, мам, я что-нибудь придумаю».
Я не спала всю ночь. Я ждала. Я не знала, что утром Галина Петровна не уедет. Она останется. И тогда я сделаю то, о чём не пожалею никогда.
Я не спала до пяти утра. В голове крутились одни и те же мысли: как далеко я готова зайти? Вызову ли я полицию? Подам ли на развод? Смогу ли я одна растить Колю? В какой-то момент я провалилась в тяжёлый сон, но разбудил меня звук открывающейся двери. Ключ щёлкнул в замке спальни. У меня был ключ. У Димы тоже. Я забыла, что он взял второй комплект. Он вошёл, тихо, на цыпочках. Я притворилась спящей. Он сел на край кровати и долго смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд. Потом он встал и вышел. Я открыла глаза. На часах было семь утра.
Я вышла на кухню. Свекровь уже сидела за столом. Она пила чай из моей кружки. Снова. Я посмотрела на неё, потом на кружку. Она ухмыльнулась.
— Доброе утро, соня. Я тут чай пью. Не возражаешь?
Я молча подошла, взяла кружку из её рук, вылила чай в раковину и поставила кружку в шкаф. На верхнюю полку. Туда, где Галина Петровна не могла достать.
— Ты что, с ума сошла? — закричала она.
— Я сказала вчера: вы уезжаете сегодня.
— А я сказала: не уезжаю. У меня трубы текут.
— Я позвоню в вашу управляющую компанию и узнаю.
Свекровь побледнела. Она не ожидала, что я проверю. Она встала, оправила халат и сказала:
— Подумаешь, цаца. Дом не мой, а сына. Он разрешил мне жить. А ты никто.
— Я жена. И я собственник.
— Собственник, — передразнила она. — Квартиру сын купил. Материнский капитал твой? Ну и что. Без него ты бы ничего не имела.
Я не стала спорить. Я заварила себе чай в другой кружке, села за стол и включила телефон. Я нашла номер управляющей компании свекрови. Позвонила.
— Доброе утро, скажите, пожалуйста, по адресу такая-то квартира такие-то проводились ли аварийные работы за последние три дня? Замена труб?
Диспетчер попросила подождать. Я ждала. Галина Петровна смотрела на меня волком.
— Алло, — сказала диспетчер. — По этому адресу никаких аварий не было. Заявок на ремонт труб тоже не поступало. Всё в порядке.
— Спасибо.
Я положила трубку и посмотрела на свекровь.
— Врунья, — сказала я спокойно. — Трубы у вас текут только в вашей голове. Вы уезжаете сегодня. Я даю вам час на сборы.
— Не уеду!
— Уедете. Или я вызываю полицию.
— Вызывай! Посмотрим, кто кого выгонит.
Я взяла телефон и набрала 112. Свекровь выхватила телефон из моих рук и бросила его на пол. Экран разбился. Я смотрела на осколки и не верила своим глазам. Она разбила мой телефон. Тот самый, который я купила две недели назад.
— Вы ответите за это, — сказала я.
— Ничего мне не будет. У меня сын полицейский. Он всех вас пересажает.
Дима не был полицейским. Он работал менеджером в строительной компании. Но свекровь любила врать. Я вышла из кухни, прошла в спальню, закрылась и заплакала. Не от обиды. От бессилия. Я была одна в этой квартире с двумя врагами. Муж меня не защищал. Свекровь меня ненавидела. А я не знала, как выгнать её по закону.
В дверь постучали.
— Открой, — голос Димы был жёстким.
— Чего ты хочешь?
— Поговорить.
— Говори через дверь.
— Ты выставила мать за дверь. Она сидит на лестничной клетке и плачет.
— Она разбила мой телефон.
— Она старая женщина. Ты спровоцировала её.
— Я спровоцировала? Она врёт про трубы, пьёт из моей кружки, роется в моих вещах и ломает мой телефон. А я виновата?
Дима замолчал. Я слышала, как он тяжело дышит.
— Если ты не откроешь, я вызову полицию, — сказал он.
— Вызывай. Я сама хочу. Пусть зафиксируют разбитый телефон.
Он отошёл от двери. Я слышала, как он говорит матери: «Не плачь, мам, я её уговорю». Потом хлопнула входная дверь. Я подошла к окну. Дима выводил свекровь под руку. Они шли к машине. Она утирала слёзы и всё время оглядывалась на окна. Я смотрела на них и чувствовала пустоту. Не радость. Не облегчение. Просто пустоту.
Я осталась одна в квартире. Я прошла на кухню, собрала осколки телефона, выбросила в мусор. Потом я убрала со стола, помыла пол, проветрила комнаты. Я делала всё механически, чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.
В двенадцать часов пришла няня с Колей. Я обняла сына и не могла отпустить. Он смеялся и говорил: «Мама, ты меня душишь». А я не могла остановиться. Я боялась, что этот дом отнимут у меня. Что Дима подаст на развод и отсудит квартиру. Что я останусь ни с чем.
Я позвонила юристу с маминого телефона. Он сказал приехать с документами. Я оставила Колю с няней и поехала. Юрист был мужчиной лет пятидесяти, с умными глазами и спокойным голосом. Он посмотрел мои документы, покачал головой и сказал:
— Квартира куплена в браке, но с использованием материнского капитала. Это значит, что вы имеете доли. Муж тоже. Но вы имеете право не пускать свекровь, если она нарушает порядок. У вас есть доказательства?
— Есть камера. И разбитый телефон.
— Телефон — это хорошо. Но лучше, если есть свидетели. Соседи, например.
— Соседи слышали, как она кричала.
— Отлично. Пишите заявление в полицию о повреждении имущества. И подавайте на развод. Дальше будем делить квартиру.
— А если он не согласится на развод?
— Тогда через суд. Но готовьтесь к тому, что процесс будет долгим и нервным.
Я вышла от юриста с пачкой бумаг. На улице шёл дождь. Я стояла под козырьком и смотрела на серое небо. Я решила, что буду бороться. Не ради себя. Ради сына. Он не должен расти в доме, где унижают его мать.
Я вернулась домой. Дима уже был там. Он сидел на кухне и пил пиво. Увидев меня, он отставил банку и сказал:
— Садись, поговорим.
— О чём?
— О том, что ты натворила.
— Это ты натворил. Ты привёл в дом чужого человека.
— Мать не чужой человек.
— Для меня — чужой. Она меня ненавидит. Она ломает мои вещи. Она врёт. Ты видел, как она разбила мой телефон? Ты видел?
— Она случайно.
— Случайно? Она выхватила его из рук и бросила на пол. Это не случайность.
Дима замолчал. Я села напротив него и положила на стол бумаги от юриста.
— Что это? — спросил он.
— Заявление на развод. Я его ещё не подала. Но подам, если ты не поставишь мать на место.
Он взял бумаги, прочитал, и я увидела, как его лицо меняется. Он побледнел. Потом покраснел. Потом сжал бумаги в кулак и разорвал их.
— Ты не посмеешь, — сказал он.
— Я уже всё решила. Ты выбираешь: или я, или твоя мать.
— Это шантаж.
— Это защита.
Он встал, отбросил стул и вышел из кухни. Я слышала, как он ходит по спальне, как открывает шкафы, как бросает вещи в сумку. Я не двигалась. Через десять минут он вышел с сумкой.
— Я ухожу, — сказал он. — К матери. Посмотрим, как ты справишься одна.
— Справлюсь.
— Квартиру мы продадим. Твою долю получишь. А ребёнок останется со мной.
— Это решать суду.
Он посмотрел на меня с ненавистью. Такой же, как у его матери. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Я осталась одна. В пустой квартире. С сыном, который спал в своей комнате. Я прошла на кухню, села на пол и обняла колени. Я не плакала. Я просто сидела и смотрела в стену.
Через час приехала мама. Я позвонила ей, когда Дима ушёл. Она привезла еду, обняла меня и сказала:
— Всё будет хорошо.
— Не будет. Он будет судиться. Он заберёт Колю.
— Не заберёт. Ты хорошая мать. У тебя есть работа. Есть жильё. Суд будет на твоей стороне.
Я не верила. Но я кивнула. Потому что не хотела расстраивать маму.
Дни потекли серые и длинные. Дима не звонил. Он прислал только одно сообщение: «Исковое заявление подано. Жди повестку». Я ждала. Я работала, растила сына, ходила к юристу. Я почти не выходила из дома, потому что боялась встретить свекровь. Однажды я увидела её у магазина. Она шла с другой стороны улицы и смотрела на меня. Улыбалась. Я отвернулась и быстро пошла домой.
Через месяц пришла повестка в суд. Я шла туда как на казнь. Мама осталась с Колей. Я сидела в коридоре и ждала. Дима пришёл с матерью. Галина Петровна села напротив и всё время шептала ему что-то на ухо. Он кивал. Он не смотрел на меня.
Судья была женщиной лет сорока. Она посмотрела на нас, прочитала документы и сказала:
— Истец требует развода, раздела имущества и определения места жительства ребёнка с отцом. Ответчик, ваше мнение?
Я встала. Руки дрожали. Но я говорила твёрдо:
— Я согласна на развод. Но ребёнок должен остаться со мной. У меня есть постоянная работа, жильё, моральная поддержка матери. У истца нет условий для проживания ребёнка — он живёт с матерью в однокомнатной квартире.
— Это временно, — перебил Дима.
— Пусть говорит ответчик, — остановила его судья.
Я продолжила:
— Кроме того, истец не обеспечивал семью материально последние два месяца. Я платила за ипотеку одна. У меня есть выписки из банка.
Дима побледнел. Он не ожидал, что я подготовлюсь. Галина Петровна заёрзала на скамейке.
— Она врёт, — закричала свекровь. — Она выгнала нас на улицу! Она украла ключи!
— Удалите свидетельницу, — сказала судья приставу.
Свекровь увели. Дима остался один. Он выглядел растерянным.
— Ваше слово, истец, — сказала судья.
— Я... я считаю, что ребёнку будет лучше со мной. У меня есть мать, которая поможет. А у неё — только её мать, которая старая и больная.
— Это не аргумент.
— Я люблю сына.
— Это не обсуждается. Но суд учитывает интересы ребёнка. Двухлетний ребёнок должен быть с матерью, если нет доказательств, что мать ведёт асоциальный образ жизни. Таких доказательств нет.
Судья посмотрела на меня, потом на Диму.
— Решение будет через неделю. Следующее заседание — о разделе имущества. Готовьте документы.
Я вышла из зала суда. Дима догнал меня в коридоре.
— Ты довольна? — спросил он зло.
— Нет. Я не довольна. Я хотела нормальную семью.
— Тогда зачем ты всё это устроила?
— Это устроила твоя мать.
Я повернулась и ушла. Я не обернулась. Я вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и заплакала. Но это были слёзы облегчения. Слёзы свободы.
Через неделю пришло решение суда: развод зарегистрировать, ребёнка оставить с матерью, алименты взыскать с отца. Квартиру решено было продать, а деньги разделить пополам. Я получила свою долю, купила маленькую двушку в другом районе. Ту, куда Галина Петровна никогда не найдёт ключей. Потому что ключи буду только у меня.
Дима звонил раз в месяц. Просил увидеться с Колей. Я разрешала. Но только на нейтральной территории. В парке. Без матери. Он соглашался. Он сильно похудел. Глаза стали пустыми. Он больше не улыбался.
— Ты как? — спросила я однажды.
— Нормально.
— Мать как?
— Злится. Говорит, что ты разрушила семью.
— А ты что говоришь?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Я говорю, что это я разрушил. Когда не услышал тебя.
Я не ответила. Я смотрела на Колю, который бегал по дорожке и собирал жёлтые листья. Он был счастлив. Он не знал, что его папа и мама больше не живут вместе. Он не знал, что его бабушка Галина Петровна ненавидит его мать. Он просто бегал и смеялся.
— Ты можешь приходить в любое время, — сказала я. — Но без неё.
— Я знаю.
Он встал и ушёл. Я смотрела ему вслед и думала о том, что любовь не прошла. Она просто сгорела в этом пожаре, который устроила свекровь. И я не жалела о том, что поменяла замки. Я жалела только о том, что не сделала этого раньше.
Вечером я пришла в свою новую квартиру. Маленькую. Чистую. Мою. Я поставила чайник, достала кружку. Ту самую, с надписью «Лучшая мама на свете». Я налила чай, села у окна и посмотрела на закат.
— Всё правильно, — сказала я себе. — Ты сделала всё правильно.
Я верила в это. И вы, читатели, поверьте. Если кто-то ломает ваши границы — уходите. Не ждите, пока сломают вас.