– Мам, выручай, у нас няня заболела, – голос Ангелины в трубке звенел привычной паникой.
Я стояла на остановке. Пятница, семь вечера, ноги гудели после восьми часов за рабочим столом. В руке – пакет с кефиром и батон. Единственный план на вечер – горячая ванна и сериал, который я не могу досмотреть третью неделю.
– Геля, я только с работы…
– Ну мам, ты же понимаешь, мне не к кому больше! У Романа корпоратив, я обещала подъехать. Кирюша уже поужинал, его только спать уложить.
Только спать уложить. Я знала, что стоит за этими словами. Сорок минут на автобусе в один конец. Потом три часа с четырёхлетним мальчиком, который не засыпает без сказки, без стакана молока, без «бабуля, давай ещё одну». А потом ночь на их продавленном диване, потому что последний автобус уходит в десять.
Четыре года так. С самого рождения Кирюши. Два раза в месяц – это минимум. Бывало и три, и четыре. «Мам, выручай» – я уже вздрагивала от этой фразы, как от будильника.
– Ладно, – сказала я. – Выезжаю.
Повесила трубку и посмотрела на батон. Не доеду – зачерствеет. Значит, выброшу. Двести рублей в мусорку.
Автобус пришёл через двенадцать минут. Я села у окна, прижалась виском к стеклу. Холодное, мутное от дождя. За окном проплывали фонари, мокрые деревья, чужие окна с тёплым светом. Я считала остановки.
И думала. Дочь живёт в этом городе тридцать два года. И ни разу – ни единого раза за четыре года – не приехала ко мне. Ни на чай, ни просто так. Всегда я к ней. Всегда в одну сторону.
А когда я последний раз провела выходной для себя? Без чужих капризов, без чужой кухни, без чужого продавленного дивана?
Не вспомнить.
Автобус качнулся на повороте. Женщина напротив читала книгу, мужчина у двери разговаривал по телефону – тихо, ласково, видимо с женой. А я ехала нянчить. В пятницу вечером. Потому что «мам, ты же понимаешь».
Двери открылись. Моя остановка.
***
Кирюша не хотел спать. Ходил за мной по квартире босиком, дёргал за рукав, показывал машинки. На кухне пахло подгоревшей кашей – Ангелина, видимо, варила наспех перед уходом. В мойке стояли три тарелки с засохшими остатками, кастрюля с пригоревшим дном, две чашки с тёмными кольцами. Стол липкий от сока.
Я засучила рукава. Вымыла посуду. Протёрла стол. Подмела крошки – Кирюша ел печенье на полу в комнате, потому что крошки были везде, даже в прихожей. Потом час укладывала внука. Читала «Колобка» четыре раза подряд. Он крутился, требовал воды, потом сказку про волка, потом снова «Колобка». Я гладила его по голове, а сама чувствовала, как поясницу тянет – тупо, настойчиво, от копчика до лопаток.
Спина болела уже третий месяц. Не так, чтобы невозможно – но ноюще, постоянно, как зубная боль, только ниже. Галина, моя коллега, подруга уже тридцать лет, говорила: «Капа, сходи к врачу, пока ходить можешь». Я кивала. И не шла. Когда идти? В субботу – к Ангелине. В воскресенье – отлёживаюсь. В понедельник – на работу. Тридцать лет в бухгалтерии, с девяти до шести, пять дней в неделю. Отпроситься – полдня зарплаты минус.
Ангелина вернулась в час ночи. Хлопнула входная дверь, застучали каблуки по коридору. От неё пахло духами и вином – сладкое, тяжёлое, цветочное.
– Спит? – заглянула в детскую, не снимая туфель.
– С десяти.
– Ну вот видишь, мам. Всё нормально. Тебе же не сложно.
Не сложно. Четыре часа на дорогу туда и обратно. Час посуды. Час укладывания. Ночь на пружинном диване. И «не сложно».
Я промолчала. Легла. Пружина впилась в бедро. Укрылась пледом, от которого пахло порошком и чем-то кислым – пролитым молоком, наверное. Из детской доносилось тихое сопение Кирюши. Часы на стене тикали слишком громко.
Утром уехала в шесть. Ангелина спала. Роман тоже. Записку оставила на холодильнике: «Каша на плите. Целую. Мама». На остановке ветер забирался под куртку. Спину простреливало при каждом шаге, будто кто-то втыкал спицу между позвонками.
Через неделю позвонила снова. Тот же голос, те же слова, как заезженная пластинка.
– Мам, в эту субботу сможешь? У нас с Романом свадьба у друзей.
– Геля, я хотела к врачу записаться. Спина совсем…
– Ну мам, к врачу можно в понедельник! А свадьба один раз! Ну пожалуйста!
Я поехала. К врачу не попала. Понедельник пришёл – а в понедельник квартальный отчёт. И вторник. И среда. А в следующую субботу – снова «мам, выручай».
***
В ту субботу случилось кое-что, от чего мне стало по-настоящему горько.
Я сидела у Ангелины на кухне, Кирюша строил башню из кубиков в комнате, а я листала телефон. Просто так, чтобы занять руки, пока варится каша. И в ленте – фото. Ангелина, нарядная, с бокалом шампанского, в салоне красоты. Подпись: «Утро начинается с заботы о себе».
Стоп. Она же говорила – свадьба у друзей. А фото из салона выложено в десять утра. Свадьба в два. Четыре часа на маникюр, укладку, макияж. И всё это время я тут. Мою её посуду и кормлю её сына.
Я посмотрела на свои руки. Короткие ногти, потому что длинные мешают печатать. Сухая кожа, потому что крем закончился на прошлой неделе. Царапина на большом пальце – от мясорубки, когда крутила фарш для Кирюшиных котлет.
Перемотала ленту. Ещё фото. Неделю назад – кафе с подругами, три бокала на столе, десерты. Две недели назад – спа-салон, белый халат, тапочки. Три недели назад – шопинг, новая сумка с блестящей пряжкой.
И каждый раз перед этими фото был мой звонок. «Мам, выручай». Каждый раз я ехала через весь город на разбитом автобусе, а она – в салон. С бокалом. С подругами.
В горле встало что-то тяжёлое. Не обида даже – горечь. Та самая, от которой не заплачешь, а просто сидишь и смотришь в стену.
В понедельник рассказала Галине. Мы сидели в бухгалтерии, обеденный перерыв. Галина поставила чашку с остывшим чаем и посмотрела на меня. Долго. Без улыбки.
– Капа, а ты для неё кто – мама или обслуга?
– Галь, ну она же дочь…
– Дочь – это когда в обе стороны работает. А ты скажи мне: за четыре года сколько своих выходных ты ей отдала?
Я задумалась. Потом достала блокнот – бухгалтер всё-таки, считать умею.
Два раза в месяц минимум. Часто три. Иногда четыре. За четыре года – больше ста выходных. Сто четыре, если считать аккуратно. Это больше двух лет чистых выходных. Плюс три тысячи в месяц на проезд – сто сорок четыре тысячи за всё время. И ни разу, ни единого раза, Ангелина не предложила хотя бы дорогу оплатить.
– И что делать? – спросила я.
Галина пожала плечами.
– Для начала – перестать бояться слова «нет».
Легко сказать. Труднее произнести.
Тем же вечером позвонила Ангелина. Голос торопливый, привычный.
– Мам, в среду приедешь? Мне к врачу нужно.
– К какому?
– По женской части. Обследование.
Я приехала в среду. Отпросилась с работы на полдня. Марина Сергеевна, начальница, поджала губы, но отпустила. Пять часов и зарплата за них – ушли. Я кормила Кирюшу, гуляла с ним по двору, катала на качелях. Он хохотал и кричал «выше, бабуля!», а я раскачивала, хотя спину прострелило так, что потемнело перед глазами.
Вечером – лента. Ангелина в кафе с подругой. Фото в три часа дня. Улыбается, перед ней латте с пирожным. Ногти свежие, тот же перламутровый лак.
Не была она ни у какого врача.
Я смотрела на экран. Пальцы сжали телефон до белых костяшек. Набрала номер.
– Геля. Ты говорила – к врачу?
Пауза. Секунда. Две. Три.
– Ну мам, я была, быстро. А потом зашла в кафе. Что такого?
– Я отпросилась с работы. Пять часов. Полдня зарплаты.
– Мам, не начинай!
– Я не начинаю. Я спрашиваю: зачем ты соврала?
Ангелина вздохнула. Длинно, с раздражением.
– Ладно, мам. Ну прости. Больше так не буду. Честно-честно.
Я поверила. Или хотела поверить – что одно и то же.
Следующие две недели она не звонила. Тишина. Я даже забеспокоилась – набрала сама. Ангелина ответила бодро: «Всё нормально, мам, справляемся». Я удивилась. Порадовалась. Может, и правда поняла.
Сходила к врачу – наконец. Мне прописали уколы, физиотерапию и велели не поднимать ничего тяжелее двух килограммов. Я ходила на процедуры после работы. И впервые за долгое время мне казалось, что жизнь налаживается.
А потом Ангелина позвала на свой день рождения.
***
Торт я пекла четыре часа. Три коржа, крем из сметаны и варёной сгущёнки. Тот самый, который Ангелина любит с детства. Мамин. Спина ныла, но я стояла у плиты и мешала крем деревянной ложкой, потому что миксер сломался на прошлой неделе, а новый ещё не купила.
У Ангелины собрались четыре подруги. Стол накрыт красиво – Роман расстарался. Свечи, бокалы, закуски из ресторана в пластиковых контейнерах. Сырная тарелка, рулетики из баклажанов, креветки на льду. Мой торт Ангелина взяла из рук, сказала «спасибо, мам» и поставила на тумбочку в углу. Даже коробку не раскрыла.
Я села. Подруги болтали. Вино лилось. Разговор перескакивал – дети, отпуска, мужья, няни. Кто-то жаловался, что няня берёт полторы тысячи в час. Другая хвасталась, что нашла за тысячу двести.
И тут одна из подруг – Инга, с короткой стрижкой и яркой помадой – повернулась к Ангелине:
– А ты как с Кирюшей справляешься?
Ангелина махнула рукой. Жест небрежный, лёгкий. Ногти длинные, перламутровые.
– Да маму зову. Ей же всё равно делать нечего, она одна живёт. Чего дома сидеть?
Я держала бокал с вишнёвым соком. Пальцы сжались на стекле. Сок плеснулся к краю.
«Делать нечего». Тридцать лет работы. Восемь часов в день. Пять дней в неделю. Дом, уборка, готовка, счета. И – «делать нечего». Сто с лишним украденных выходных. Больная спина. Почти полторы сотни тысяч на дорогу.
Подруги засмеялись. Инга сказала: «Ой, повезло! Моя мама – наняла, сама разбирайся».
Я поставила бокал. Медленно. Аккуратно. Чтобы не расплескать.
– У меня есть чем заниматься, Геля, – сказала я. Голос не дрожал. Я сама удивилась. – У меня работа. Дом. Друзья. Я не на пенсии и не сижу без дела. Приезжаю, потому что ты просишь. Не потому что мне некуда себя деть.
Стало тихо. Инга уткнулась в бокал. Другая подруга изучала салфетку. Ангелина покраснела – медленно, от шеи к щекам.
– Мам, я же не так имела в виду…
– А как?
Она не ответила. Кто-то быстро налил вина и перевёл разговор на сериал. Я просидела ещё полчаса. Торт так и стоял на тумбочке, нераспакованный. Его даже не попробовали.
Потом поднялась.
– Мне пора. Завтра рабочий день.
Ангелина не вышла проводить. Роман вызвал такси и молча кивнул в прихожей. Из кухни доносился смех.
В машине я смотрела в окно. Город скользил мимо – огни, вывески, парочка у светофора. Водитель включил радио тихо, какой-то джаз.
Четыре года. Сто четыре выходных. Почти полторы сотни тысяч. И «делать нечего». При подругах. Через смешок.
Внутри что-то надломилось. Не до конца – но хруст был отчётливый. Ветка ещё держалась, но кора уже треснула.
Через три дня Ангелина позвонила как ни в чём не бывало:
– Мам, в субботу сможешь?
***
В субботу я не смогла. И не из-за обиды – спина. Проснулась, потянулась к будильнику и не смогла повернуться. Тело от поясницы до колен словно залили цементом. Каждое движение – раскалённая проволока вдоль позвоночника.
Кое-как доползла до телефона по стенке. Набрала Галину. Та приехала через час. Привезла обезболивающее, бульон в термосе, хлеб и яблоки. Поставила чайник, достала из шкафа чистое полотенце.
– Капа, давай «скорую»?
– Не надо. Полежу – пройдёт.
Не прошло. Три дня я лежала. Вставала только до ванной, и каждый раз шесть шагов по коридору казались марафоном. Галина заходила после работы – приносила кефир, творог, яблоки. Соседка Валентина Петровна забегала днём, оставляла суп в кастрюльке и свежую газету.
На четвёртый день набрала Ангелину. Долго решалась. Смотрела на телефон, на потолок, опять на телефон.
– Геля, послушай. Я заболела. Спина совсем плохая. Не могу нормально встать, до магазина не дойду. Приедь, пожалуйста. Купи продуктов. Посиди со мной хотя бы часок.
Тишина. На том конце Кирюша смеялся и что-то лепетал. Телевизор бубнил мультики. Звякнула ложка о тарелку.
– Мам, ну не могу сейчас, – голос Ангелины ровный, будничный. – У нас с Романом планы на выходные. Может, соседку попросишь? Валентину Петровну?
Я молчала. Держала трубку у уха и молчала. За стеной у соседей работал телевизор. Часы тикали на кухне.
– Мам, ну пойми, у Романа два выходных в неделю, он хочет отдохнуть. А я с Кирюшей всю неделю. Мне тоже надо разгрузиться. Ты же понимаешь.
Понимаю. Четыре года я понимала. Бросала всё, ехала, мыла, кормила, укладывала. А сейчас – «попроси соседку».
– Четыре года, Геля, – сказала я тихо. – Четыре года я бросала всё по первому звонку. Ехала сорок минут в один конец. Ночевала на вашем диване. Мыла вашу посуду. Укладывала вашего сына. Отпрашивалась с работы. Теряла зарплату. Не шла к врачу, потому что некогда. Ты даже ни разу не спросила, как у меня дела. Ни разу не приехала ко мне. А когда я попросила один раз – один-единственный – ты говоришь «попроси соседку».
– Мам, ты преувеличиваешь. Я не специально.
– Нет, не преувеличиваю. Я считала. Больше ста моих выходных. Больше ста сорока тысяч на дорогу. И сейчас, когда мне плохо, у тебя «планы».
– Мам, ну ты же понимаешь, у нас ребёнок, Роман устаёт…
Я закрыла глаза. Потолок поплыл. Спина пульсировала. Галина спрашивала: «Ты для неё кто – мама или обслуга?»
– Ладно, Геля, – сказала я. – Не приезжай. Справлюсь.
Повесила трубку. Положила телефон на тумбочку. Легла, уставилась в потолок. Трещина на штукатурке шла от люстры к углу, тонкая, извилистая. Часы тикали – громко, отчётливо.
Ветка сломалась. Окончательно. Я услышала этот хруст внутри себя так ясно, будто он был настоящим.
Через неделю стало легче. Уколы помогли, боль отступила до терпимого. Я снова ходила на работу, варила щи, протирала пыль. Жизнь вернулась в колею.
А ещё через неделю позвонила Ангелина.
– Мам, выручай, у нас няня заболела.
Я стояла на кухне. Резала лук для щей. Нож замер в руке. За окном шёл мелкий дождь, и капли стекали по стеклу медленно, тяжело.
– Не могу, – сказала я.
– Как не можешь? Почему?
– У меня планы.
– Какие планы, мам? Ты же по субботам дома сидишь!
Опять. «Дома сидишь». Как будто моя жизнь – пустая комната, в которой ничего не происходит, пока не позвонит Ангелина.
– Я буду дома. Отдыхать. У меня тоже бывают выходные, Геля.
– Мам, серьёзно? Мне не к кому!
– Попроси соседку.
Тишина. Длинная, звенящая. Я слышала, как Ангелина дышит в трубку. Тяжело, резко.
– Что? – голос стал другим. Острым, как нож, которым я только что резала лук. – Это что было?
– Те же слова, которые ты сказала мне две недели назад. Когда я лежала и не могла встать. Слово в слово.
– Мам, ты сравниваешь?! Я работающая мать! У меня ребёнок!
– А я – работающая бабушка, у которой спина болит. И которая четыре года к тебе ездила. А ты ко мне – ни разу.
– Я не верю! Ты из-за обиды бросаешь внука?!
Я сглотнула. Лук щипал глаза. А может, не только лук.
– Не бросаю Кирюшу. Я люблю его. Но по первому звонку бросать всё и ехать через город больше не буду. Хочешь, чтобы я приезжала, – приезжай сначала сама. Ко мне. Просто так. Без «выручай».
Ангелина бросила трубку.
Я положила телефон на стол. Руки пахли луком. Глаза щипало. За окном дождь усилился – капли барабанили по подоконнику мелкой дробью.
Стояла и дышала. Тихо. Ровно. Внутри было пусто – не плохо и не хорошо. Просто тихо. Как в комнате, из которой вынесли всё лишнее.
Вечером позвонила Галина.
– Отказала?
– Отказала.
– И как?
– Не знаю, Галь. Странно. Вроде правильно. А вроде – Кирюша ни при чём. Маленький он.
– Кирюша при маме. Пусть мама разбирается. А ты свою работу отработала.
Кивнула, хотя она не видела. Легла на диван – свой, не чужой. Укрылась своим пледом. В квартире пахло щами и свежим хлебом.
Тихо. Спокойно. Непривычно.
***
Прошло два месяца.
Ангелина звонила три раза. Первый – через два дня. Кричала. Что я «бросила внука», что «какая ты бабушка», что «подруги говорят – ненормальная». Я слушала, держала телефон чуть на расстоянии от уха. Потом сказала: «Геля, я тебя люблю. И Кирюшу. Но приезжать по звонку больше не буду». Она бросила трубку.
Второй раз – через две недели. Плакала. Просила прощения. Но не за то. Не за «делать нечего». Не за «попроси соседку». А за то, что голос повысила. Как будто проблема была в громкости, а не в сути.
Третий раз – через месяц. Голос холодный, деловой.
– Мы наняли няню. Тридцать тысяч в месяц.
Пауза.
– Видишь, мам, во сколько ты нам обходишься.
Я промолчала. Тридцать тысяч в месяц. За год – триста шестьдесят. За четыре года – больше миллиона. Столько стоила моя бесплатная помощь. Но мама же бесплатно. Мама должна.
Кирюшу вижу по видеосвязи. Машет ручкой в камеру, показывает рисунки, прижимает к экрану пластилинового динозавра. Говорит: «Бабуля, приедешь?» Внутри всё сжимается, и я отвечаю: «Обязательно, малыш. Скоро».
Но «скоро» не наступает.
Ко мне Ангелина так и не приехала. Ни разу.
Я хожу на работу. По субботам гуляю в парке за домом, по берёзовой аллее. Записалась на плавание – врач сказал, для спины полезно. Спина стала лучше. Вчера Галина затащила меня в кино. Какая-то комедия, название забыла. Я сидела в тёмном зале, ела попкорн и думала: когда я последний раз была здесь? Лет пять назад. До Кирюши.
Иногда беру телефон. Открываю фото внука – то, где он в жёлтом комбинезоне стоит в луже и хохочет. Скучаю. Очень.
Но набирать «Геля, я приеду» – не набираю.
Перегнула я с внуком или дочь сама заслужила?