Схватки начались в три ночи.
Оля лежала и считала минуты между ними — сначала каждые десять, потом каждые семь — и думала не о том, о чём положено думать в такие минуты. Не о том, больно ли будет. Не о том, всё ли собрано в сумке. Она думала об одном: мальчик или девочка.
Вернее — она уже знала. Знала три недели. Врач на УЗИ сказала спокойно, деловито: «Девочка у вас, поздравляю» — и Оля кивнула, оделась, вышла в коридор и долго стояла у окна, глядя на парковку внизу.
Сережа хотел сына.
Не просто хотел — он говорил об этом всю беременность. «Назовём Максимом. Или Дмитрием, как дед. Буду учить на велосипеде кататься, на рыбалку возьму». Покупал голубые вещи — заранее, до УЗИ. Его мама уже связала синий свитерок с корабликом.
Оля не сказала ему про УЗИ. Соврала: «Не разглядели, ребёнок отвернулся».
Три недели она несла это в себе.
В приёмном покое роддома была медсестра лет сорока — крепкая, быстрая, с голосом, который не оставлял места для возражений.
— Имя, фамилия, срок.
— Журавлёва Ольга. Сорок недель две недели назад уже было.
— Переношенная, значит. Хорошо, что сами пришли. Муж привёз?
— Да, он внизу остался. Я сказала — жди.
Медсестра оформляла документы. Оля сидела на кушетке и сжимала ручку сумки.
— Всё хорошо? — медсестра взглянула на неё поверх бумаг.
— Да. Просто... — Оля замолчала.
— Первые?
— Первые.
— Ничего. Справитесь. У нас хорошие врачи.
Оля кивнула. Она хотела сказать что-то другое — что дело не в страхе перед родами. Но не сказала.
Роды были долгими.
Двенадцать часов. Оля кричала, потом замолкала, потом снова. Акушерка Вера Ивановна — немолодая, с натруженными руками — держала её за запястье и говорила ровно: «Дышите. Вот так. Молодец. Ещё раз».
В какой-то момент Оля схватила её за руку и сказала:
— Вера Ивановна. Там... что там?
— Рано ещё говорить, потерпите.
— Нет, я про другое. Мальчик или... — она не договорила.
Акушерка посмотрела на неё.
— Вы разве не знаете?
— Знаю. Но я хочу услышать ещё раз.
Вера Ивановна помолчала секунду.
— Девочка у вас. Хорошенькая будет.
Оля закрыла глаза.
В шестнадцать ноль две — судя по часам на стене — раздался крик. Тонкий, пронзительный, обиженный.
— Девочка! — объявила акушерка. — Три двести, пятьдесят два сантиметра. Здоровая!
Оля лежала и смотрела в потолок.
Её не переполняло счастье. Была только тишина — странная, оглушительная тишина внутри, на фоне которой всё вокруг казалось далёким.
Что скажет Серёжа.
Девочку принесли через час.
Молодая медсестра — почти ровесница Оли, с косичкой — положила свёрток ей на грудь и сказала бодро:
— Вот, знакомьтесь с дочкой. Сейчас будем прикладывать к груди.
Оля не пошевелилась.
— Возьмите её, — сказала медсестра. — Вот так, поддерживайте головку.
— Не надо.
Медсестра замолчала.
— Как не надо?
— Не надо, я сказала. — Оля отвернулась к стене. — Уберите её.
Пауза. Потом медсестра осторожно забрала ребёнка и вышла.
Через несколько минут вошла Вера Ивановна. Села на стул рядом с кроватью. Помолчала немного.
— Оля, — сказала она наконец. — Что случилось?
— Ничего.
— Ничего не бывает просто так. — Акушерка говорила спокойно, без осуждения. — Ты не первая, кто отказывается брать ребёнка. Я много чего видела. Но мне нужно понять,что произошло.
Оля молчала.
— Ты её не хотела? Беременность была нежеланная?
— Нет. Хотела. Мы оба хотели.
— Тогда что?
Оля зажмурилась.
— Муж хотел сына, — сказала она тихо. — Очень хотел. Он... он столько говорил про сына. Имя выбрал. Вещи купил голубые. Его мама свитерок связала. А я... я на УЗИ узнала три недели назад. И промолчала. Сказала, не разглядели.
Вера Ивановна слушала.
— И теперь боишься ему сказать?
— Я не знаю, как он отреагирует. — Оля открыла глаза. — Он нормальный человек. Не бьёт, не пьёт. Но он так хотел сына. Так хотел. Я боюсь, что он... что он разочаруется. В ней. В нас. — Голос сломался. — Понимаете? Я боюсь, что он посмотрит на неё — и разочаруется.
Вера Ивановна молчала .
— Оля, — сказала она. — Я должна тебе кое-что объяснить. Ты знаешь, от кого зависит пол ребёнка?
— Ну... от матери, наверное.
— Нет. —Акушерка покачала головой. — От отца. Только от отца. Это его хромосомы определяют пол. У женщины всегда XX, у мужчины — XY. Если сперматозоид несёт X — будет девочка. Если Y — мальчик. Мать здесь вообще ни при чём.
Оля смотрела на неё.
— То есть...
— То есть твой муж сам «выбрал» дочь. Его клетка, его хромосома. Природа так решила — через него. И если уж на то пошло — разочаровываться ему надо в себе. Только вот не в чем — это не поломка, это просто жизнь.
Оля лежала и молчала.
— Я не знала, — сказала она наконец.
— Многие не знают. — Вера Ивановна встала. — Подумай об этом. И ещё подумай вот о чём: там девочка лежит. Твоя дочь. Она три двести весит и уже орёт во всё горло. Она тут ни при чём — ни в желаниях твоего мужа, ни в голубых свитерках. Она просто родилась. И она голодная.
Оля не ответила.
— Принести её? — спросила Вера Ивановна у двери.
Долгая пауза.
— Принесите, — сказала Оля. Еле слышно.
Девочку принесли снова.
Оля взяла её — неловко, напряжённо, как берут что-то хрупкое и незнакомое. Свёрток был тёплый. Девочка зашевелилась — открыла рот, зажмурила глаза, недовольно сморщила нос.
— Вот так, — сказала медсестра с косичкой, поправляя. — Поближе. Она сама найдёт грудь.
Девочка нашла. Замолчала.
Оля смотрела на неё сверху вниз.
Маленькая. Красная. Со сморщенным лбом и прижатыми ушами. Тёмные волосики — торчат в разные стороны. Совсем крошечный нос.
Ничего общего с голубым свитерком.
Что-то шевельнулось у Оли в груди. Не резко — тихо. Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где давно не было воздуха.
— Как её назовёте? — спросила медсестра.
— Не знаю ещё. Муж... мы вместе должны.
— Муж в коридоре ждёт, кстати. Уже часа четыре сидит. Сказать ему, чтоб заходил?
Оля почувствовала, как что-то сжалось внутри — резко, болезненно.
— Нет. Погодите.
— Оля, он переживает. Мы ему сказали, что всё хорошо, но он...
— Погодите, — повторила она. — Пожалуйста.
Медсестра кивнула и вышла.
Оля лежала с девочкой на руках.
Серёжа сидит в коридоре.
Она представила его — как он там сидит на пластиковом стуле, с пакетом (он всегда брал пакет с едой, когда куда-то ехал — печенье, сок, термос с чаем), листает телефон, смотрит на каждую выходящую медсестру.
Он ждёт сына.
Оля поняла, что плачет. Слёзы шли тихо, без всхлипов — просто текли по вискам в волосы.
— Ты ни при чём, — сказала она девочке. Первый раз сказала ей что-то. — Слышишь? Ты вообще ни при чём.
Девочка не слышала. Она ела и была занята исключительно этим.
— Оля.
В дверях стояла Вера Ивановна.
— Я не могу больше его держать в коридоре. Человек четыре часа ждёт. Это уже жестоко.
— Я знаю. Я знаю, я просто...
— Он должен войти. — Акушерка говорила мягко, но твёрдо. — Это его ребёнок. Его дочь. Он имеет право.
— А вдруг он...
— Что — вдруг?
— Вдруг он расстроится. При ней. — Оля посмотрела на девочку. — Вдруг она почувствует.
Вера Ивановна помолчала. Потом сказала тихо:
— Знаешь, я работаю здесь двадцать восемь лет. Я видела всякое. Мужчин, которые падали в обморок. Мужчин, которые плакали. Мужчин, которые уходили. — Она помолчала. — Но я ни разу не видела отца, который вошёл в палату и посмотрел на своего ребёнка — и остался равнодушным. Ни разу. Позволь ему войти.
Оля вытерла лицо рукой.
— Хорошо, — сказала она. Голос не слушался. — Зовите.
Он вошёл через минуту.
Серёжа был в той же куртке, в которой привёз её ночью — тёмно-синей, с потёртым воротником. Волосы взлохмачены. Под глазами — серое. Он явно не спал всю ночь.
В руках — пакет. Конечно, пакет.
Он остановился у двери. Посмотрел на Олю. Потом — на свёрток у неё на руках.
— Оль, — сказал он. Голос хриплый. — Ты как?
— Нормально. Всё хорошо.
— Мне сказали — всё хорошо, но я уже... я уже не знал, что думать. Четыре часа. — Он провёл рукой по лицу. — Почему не пускали так долго?
— Серёж... — Оля смотрела на него. Сердце колотилось так, что, казалось, он должен был слышать. — Серёж, я должна тебе сказать.
Он насторожился.
— Что случилось? С ребёнком что-то?
— Нет. Ребёнок здоровый. Просто... — она сглотнула. — Серёжа. Это девочка.
Тишина.
Он стоял и смотрел на неё. Потом на свёрток. Потом снова на неё.
— Девочка, — повторил он.
— Да. Три двести, пятьдесят два сантиметра. Здоровая. Я... я знала три недели. Я соврала тебе про УЗИ. Прости меня. Я боялась сказать, ты так хотел сына, и я не знала как, и я...
Слёзы снова. Она не могла их остановить.
— Я думала, ты расстроишься. Я думала... не знаю, что я думала. Прости.
Серёжа стоял и молчал.
Потом сделал шаг. Ещё один. Подошёл к кровати.
— Можно? — спросил он.
Оля не поняла.
— Взять её. Можно?
— Да. Да, конечно.
Он поставил пакет на стул. Сел на край кровати. Оля передала ему свёрток — неловко, оба боялись уронить.
Серёжа взял дочь на руки.
Она снова сморщила нос — видимо, это было её фирменное выражение. Открыла глаза — мутные, новорождённые, почти без фокуса.
Серёжа смотрел на неё.
Долго. Очень долго.
Оля наблюдала за его лицом — ждала. Разочарования. Растерянности. Чего-то, чего она боялась четыре часа.
Но его лицо делало что-то странное.
Оно... разжималось. Как будто что-то, что было сжато в нём долго и крепко — медленно отпускало.
— Привет, — сказал Серёжа. Тихо. Дочери. — Привет, маленькая.
Оля не дышала.
— Серёж...
— Тихо, — сказал он. Не грубо — просто попросил. Не отрывая взгляда от дочери.
Прошло ещё несколько секунд.
— Посмотри, — сказал он вдруг. — Оль, посмотри. Она на тебя похожа. Вот этот нос — твой абсолютно.
Оля смотрела на него.
— Серёж, ты... ты не расстроен?
Он поднял на неё взгляд. В глазах было что-то, чего она не ожидала увидеть.
— Расстроен? — он, кажется, не понял вопроса. — Из-за чего?
— Ты хотел сына. Ты так хотел сына. Ты говорил...
— Оля. — Он произнёс её имя так, что она замолчала. — Ты вот это серьёзно сейчас? Ты поэтому четыре часа меня в коридоре держала?
Она не ответила.
— Ты думала, я расстроюсь из-за того, что она девочка?
— Ты хотел сына, Серёжа. Ты говорил об этом всю беременность. Ты купил голубые вещи. Твоя мама свитерок...
— Оля. — Голос у него был странный. — Я хотел ребёнка. Живого, здорового ребёнка. Это был главный пункт. Всё остальное — это было просто... мечтания. Фантазии. Понимаешь?
Она смотрела на него.
— Я придумал Максима, потому что мне нужен был кто-то конкретный в голове. Образ. — Он покачал головой. — Но ты... ты что, всерьёз думала, что я войду сюда и расстроюсь? Что скажу — ой, не то принесли, верните обратно?
— Я не знала, — сказала Оля. Совсем тихо.
— Господи. — Серёжа смотрел на неё с каким-то новым выражением — не злым, нет. Почти растерянным. — Ты три недели это несла в себе. Одна.
— Да.
— И поэтому такая была. Я думал — страхи перед родами, а ты...
— Да.
Он помолчал. Потом сказал:
— Ты дурочка.
— Знаю.
— Нет, я серьёзно. Редкостная дура.
— Знаю, Серёжа.
— Три недели. — Он покачал головой. — Три недели со мной жить и думать, что я... что я такое чудовище, которое расстроится из-за пола собственного ребёнка.
— Ты не чудовище. Ты очень хотел сына, и я....
— Оля. Замолчи на секунду.
Она замолчала.
Серёжа снова посмотрел на дочь. Та снова сморщила нос — и вдруг схватила его палец. Просто взяла и сжала — крошечными, почти прозрачными пальцами.
Серёжа замер.
— Ого, — сказал он.
— Что?
— Она взяла. Смотри — она держит.
Оля посмотрела. Дочкины пальцы сжимали папин указательный палец.
— Сильная, — сказал Серёжа с нескрываемым восхищением. — Смотри, как держит. Это нормально, что они так держат?
— Это рефлекс, — сказала Оля. — Хватательный. У всех новорождённых.
— Рефлекс. — Серёжа смотрел на их руки. — Мне всё равно нравится.
Пауза.
— Серёж, — сказала Оля. — Прости меня. За то, что соврала. Мне не надо было.
— Не надо, — согласился он. — Но я понимаю, почему. — Он помолчал. — Это я виноват, наверное. Я слишком много говорил про сына. Ты решила, что это... что это принципиально.
— Разве нет?
— Нет, Оль. — Он поднял голову. — Это была просто мечта. Одна из. У меня их много. Был сын в мечтах — теперь будет дочь в реальности. Реальность лучше.
Оля смотрела на него.
— Ты правда так думаешь?
— Я правда так думаю. — Он чуть улыбнулся. — Хотя должен тебе сказать честно: я понятия не имею, что делать с девочкой. С мальчиком я хоть понимал — рыбалка, велосипед, футбол. А тут...
— Тут косички, — сказала Оля.
— Косички я не умею плести.
— Научишься.— Это обязательно?
— Абсолютно.
Серёжа посмотрел на дочь. Дочь смотрела куда-то вбок — на свет, наверное.
— Ладно, — сказал он. — Научусь. — Пауза. — Как назовём?
— Я не знаю. Ждала тебя.
— Можно я подержу ещё немного и подумаю?
— Держи сколько хочешь.
Он кивнул. Устроился удобнее, осторожно поправил свёрток.
— Тёплая, — сказал он вдруг.
— Что?
— Тёплая. Я не ожидал, что она такая тёплая.
Оля смотрела на мужа — как он сидит, неловко и бережно одновременно, как смотрит на дочь с таким выражением, будто пытается запомнить каждую чёрточку. Как держит её — двумя руками, надёжно.
Вот и всё, — подумала Оля. Вот и весь страх.
За окном палаты было серое октябрьское небо. Где-то в коридоре разговаривали медсестры. Пищали какие-то приборы.
В палате было тихо.
— Соня, — сказал вдруг Серёжа.
— Что?
— Соня. Как тебе?
— Соня... — Оля попробовала на вкус. — Хорошо. Мне нравится.
— Соня Журавлёва. — Он чуть кивнул. — Звучит.
— Звучит, — согласилась Оля.
Дочь — Соня — никак не отреагировала на своё имя. Она спала прямо у отца на руках
Серёжа не шевелился — боялся разбудить.
— Оль, — сказал он тихо.
— Да?
— Ты в следующий раз — не молчи три недели, ладно?
— Ладно.
— Договорились?
— Договорились.
Пауза.
— Серёж.
— Что?
— Врач сказала... пол ребёнка зависит от отца. От его хромосомы. Ты знал?
— Ну да. В общем-то знал.
Оля посмотрела на него.
— И ты мне ничего не говорил?
— А ты спрашивала?
— Нет, но...
— Оль. — Серёжа посмотрел на неё с таким выражением, что она замолчала. — Я никогда не думал, что тебя это волнует в таком... ключе. Что ты вообще думаешь о каком-то виновном. Нет никакого виновного. Есть Соня. — Он посмотрел на дочь. — И она совершенно не виновата.
— Я ей так и сказала, — тихо произнесла Оля.
— Когда?
— Когда ты ещё в коридоре был. Я взяла её и сказала: ты ни при чём.
Серёжа помолчал.
— Правильно сказала, — произнёс он наконец.
В дверь заглянула Вера Ивановна. Увидела их — Олю на кровати, Серёжу на краю кровати с дочерью на руках — и ничего не сказала. Только кивнула сама себе и тихо прикрыла дверь.
Двадцать восемь лет работы, — думала она, идя по коридору. И всё равно каждый раз — как будто первый.
Через три дня Серёжа приехал за ними.
Он стоял у входа в роддом — с цветами. Не с голубым шариком, не с синей лентой. С огромным букетом белых ромашек — потому что других в том цветочном не было, объяснил он потом. Оля засмеялась.
Соню вынесли в розовом конверте — медсестры завернули, не спрашивая. Серёжа смотрел на розовый конверт.
И взял дочь на руки.
Та, как в первый раз, сморщила нос. Серёжа посмотрел на неё с видом человека, которого только что обыграли в шахматы, — немного растерянно, но с уважением.
Оля смотрела на них двоих — мужа с дочерью на руках, октябрьское солнце, белые ромашки — и думала о том, как странно устроена жизнь. Как можно три недели бояться чего-то, что в итоге оказывается самым простым и самым настоящим.
Соня зевнула. Широко, от души.
— Куда едем? — спросил Серёжа.
— Домой, — сказала Оля.
Он кивнул. Пошёл к машине — аккуратно, чуть покачивая дочь. Оля смотрела ему вслед и думала только об одном.
Надо выбросить голубой свитерок.
Нет. Оставить. Пусть лежит — как напоминание о страхах, которые оказались меньше, чем думалось.
Она улыбнулась и пошла следом.